Оккупация

Рубрика: Книги

Белла выдавала себя за польку и в минуты отчаяния нередко поминала матку-боску.

Посредине комнаты стали составлять столы, а вскоре с подносами и всякой снедью появились две официантки из офицерской столовой. Я сказал Семенихину:

– Мы, наверное, тут неуместны. А?..

– Представимся генералу, а там видно будет.

Я хотел подойти к Воронцову, но из маленькой комнаты вышел генерал Сталин и сопровождавшие его лица. Семенихин шагнул к нему:

– Товарищ генерал-лейтенант! Разрешите представиться: собственный корреспондент газеты «Сталинский сокол» подполковник Семенихин!

Выдвинулся из-за его широкой спины и я:

– Товарищ генерал-лейтенант! Специальный корреспондент «Сталинского сокола» капитан Дроздов.

Генерал, набычившись, исподлобья, оглядывал каждого из нас и нескоро, и будто бы нехотя, обратился к обоим сразу:

– А что это значит: один собственный, другой специальный?

Отвечал Семенихин:

– Собственный – это значит аккредитован при армии, живу здесь, в Латвии, а специальный – приехал из Москвы.

Генерал перевёл взгляд на меня; я увидел, что он слегка пьян. Глаза цвета неопределённого, он щурил их и выказывал то ли нетерпение, то ли неудовольствие.

– В Москве живёте?

– Так точно, товарищ генерал!

– А зачем сюда приехали?

– Имею задание: написать очерк о политработнике.

– Очерк?.. А вы умеете писать очерк? В школе мы проходили Глеба Успенского. Вот тот умел писать очерки. А вы?..

Я молчал. Не находил, что ответить, и оттого сильно волновался. А генерал перевёл взгляд на Семенихина. Спросил:

– Здесь, в Латвии, есть собственный корреспондент, у меня в Москве нет. Почему?

– Там рядом с вашим штабом вся редакция…

– Меня не интересует редакция. Меня интересует собственный, то есть мой корреспондент.

Генерал перевёл взгляд на стол, где уже стояли и манили красивыми этикетками грузинские вина, а нам махнул рукой:

– Вы свободны.

Я повернулся и направился к выходу. Спустившись по лестнице, ожидал Семенихина, но он не появлялся. Я подошёл к машине, которая нас возила, попросил шофёра отвезти меня в гостиницу. Укладываясь спать, думал о Семенихине, его решение остаться ужинать с генералом и близкими ему офицерами, считал непозволительной дерзостью. И был доволен собой: «Хорошо, что не остался. Ведь никто же меня не приглашал». И с этой хорошей светлой мыслью заснул.

А на следующий день в штаб не пошёл, сел писать первый очерк. Не пошёл и на второй день, и на третий. Не ходил и в офицерскую столовую, а питался в ресторане. Не видел я все эти дни никого из золотой пятёрки. Мне хорошо работалось, я писал очерки. А потом неожиданно в ресторане увидел Воронцова. Он был взволнован и сразу же мне сказал:

– Рассобачился с генералом!

Я неуместно спросил:

– С каким?

– Со Сталиным, конечно! Какой же тут генерал-то ещё?

– Надеюсь, это не смертельно?

– Не смертельно, а службе конец. Отлетался. В газету к вам приду! – если примете.

Я не знал, чем утешить друга. Предложил меню, чтобы выбрал обед, но он резко поднялся. И скомандовал:

– Пошли в столовую! Чтой-то я, как барышня… расквасился. Афонина бросил. А ему горше, чем мне. Его-то он из армии турнуть пообещал.

– А он разве может – уволить из армии? Он же округом командует, а не всей военной авиацией.

Воронцов обнял меня за плечи.

– Ах, ты, Иван, наивная душа! Хорошо тебе жить с твоим идеализмом. Во всём ты хорошее хочешь увидеть, законам веришь. А жизнь, она не законами управляется, а самодурством разным, да вражьем поганым. Ты там на фронте из пушек палил, да ребят немецких, таких же, как мы с тобой, крушил, так уж думал, и всех врагов одолел, а вот приехал в столицу и увидишь: врагов-то тут побольше, чем там на фронте было. Вот он, Вася-то, сын Владыки мира, меня сегодня жамкнул, а я не однажды видел, как и сам он плачет в тисках вражья разного. Да я думаю, и отец его живёт да оглядывается: не знает, откуда смертушки ждать. У него недавно приступ сердечный был – от пустяка случился. Играл он, как всегда, сам с собой в бильярд, а потом к окну подошёл, задумался. А кий-то и упади на пол. В ночи звук резкий раздался, а Иосиф Виссарионович метнулся за портьеру: думал, значит, выстрел это. Ну, сердце-то и затрепыхалось. Три дня после этого аритмия была: сердце то ударит, а то остановится. В другой раз три удара, на четвёртый остановка. Хорошо это, скажи?.. Попросил Светлану позвать, да сына Василия, а ему и в этом отказали.

– Сталину?.. Отказали?.. Да кто ж над ним права такие имеет?

– Имеют, значит, – ответил спокойно Воронцов. – Германию на лопатки положил, страху на весь мир нагнал – так, что и Черчилль в его присутствии сесть не смел, а вот простого семейного счастья не заслужил. Не пускают к нему сына с дочерью. Мы однажды сказали генералу, чтоб он к отцу обратился, да самолётов у него для округа столичного побольше попросил, а он нам сказал: «Когда-то я теперь к нему попаду». Посмотрел на нас и добавил: «Вы что же думаете, я с отцом каждый день щи хлебаю?.. Нет, ребята. Если в три месяца раз допустят к ручке, так и радуйся». А вот кто это такую жизнь даже Сталину мог устроить, этого я пока тебе не скажу. Знаю, но не скажу.

– Ты так тепло и хорошо говоришь о генерале… А он с тобой вон как обошёлся.

– Да как же он со мной обошёлся? – всполошился Воронцов. – Что же ты такое знаешь о генерале, что судить так смеешь?

Струхнул я малость, сообразил, что сболтнул лишнее.

– Так сами же вы сказали! – перешёл я на вы.

– Сказал! Так то же я, а не кто-нибудь. Я и сказать имею право, а ты пока… Слушай, да на ус мотай, а то в историю попасть можешь. Шепнут ему на ухо, он из тебя котлету сделает.

– Да, конечно, ты прав. О генерале судить мне как-то не с руки. Лучше помалкивать.

Долго мы после этого молчали. Полковник свернул на улицу в сторону от штаба. Зашли в ювелирный магазин, где продавали много изделий разных из янтаря. Воронцов купил красивый медальон на золотой цепочке, предложил и мне сделать такой подарок жене. Я признался, что денег таких не имею. Он попросил у продавца второй такой же медальон. Подавая его мне, сказал:

– Бери. Будут деньги – отдашь.

И опять мы блуждали по городу. Воронцов шёл медленно, сворачивал в разные переулки. У лётчиков такие манёвры называются: «Гасить время на виражах». Было видно, что ходьба и беседа со мной его успокаивают. А к тому же он, видимо, хотел выговорить обиду на генерала, а может, в чём-то его и оправдать.

– Пить он стал всё больше, а когда выпьет – бес в него вселяется.

Воронцов говорил спокойно и будто бы с сочувствием к генералу.

– Не скажу, что становится бешеным, но из каждого пустяка готов раздуть историю. Ну, и на этот раз. Мы летали с Афониным, и я трижды кряду оказался битым. Ну и что же тут такого! Афонин каждый день тренируется, а я на этой машине впервые – естественно, будешь бит. Скорость оглашенная, а все реакции от прежней машины. Ежу понятно, а он надулся и ворчит. Не затем, говорит, я вас сюда послал, чтобы вы честь столичного округа позорили. Меня это слово обидело, я и скажи: не из той я колоды карт, чтобы честь чью-нибудь позорить. Ну, тут он и взорвался: молчать! Если говорю – позорите, значит, так оно и есть! Нашёлся мне – лидер золотой пятёрки. Полковник Афонин – вот лидер! А вы поезжайте в свой Хабаровск. Там служили и служить будете. Но уже не командиром дивизии. Скажите спасибо, если эскадрилью дадут.

Выслушав эту тираду, я вынул из кармана служебное удостоверение за его подписью и положил перед ним на столе. И спокойно проговорил: на родину поеду, в Саратовскую область. Там я родился, там и помирать буду.

А генерал – к Афонину:

– Принимайте пятёрку. В Москву переедете.

Афонин поднялся, твёрдо проговорил:

– На место Воронцова не пойду. Воронцов – гордость нашей боевой авиации, и я на его месте быть недостоин. А результаты наших учебных боёв?.. Полковник умышленно мне бок подставлял; не хотел авторитета моего в глазах дивизии ронять.

Генерал рванул со стола скатерть и ушёл. А через час он уже со своей свитой вылетел из Тукумса. Такая-то вот история!

Я к тому времени написал все три очерка и получил команду возвращаться в Москву. Вылетал я вместе с пятёркой самолётом, который предоставил нам командир дивизии. Он был спокоен, вёл себя так, будто ничего и не случилось. Тепло прощались мы с ним, а Воронцов ему сказал:

– В Москву приедете – заходите.

– Боюсь, вы уже будете под Саратовом.

– Нет, конечно. В случае чего перейду в гражданскую авиацию. Москва – это магнит; если уж к ней прилепился – не отдерёшь.

Очерки мои печатались один за другим. Печатались они без сокращений и правке не подвергались. Шума вокруг не было. И только редактор на летучке сказал:

– Я из этих очерков многое для себя узнал. Думаю, и другие прочтут их с пользой.

Мои друзья по комнате молчали. Кудрявцев читал их с карандашом, всё исчертил, но что означали его подчёркивания, он не говорил. Никитин и Добровский делали вид, что ничего не произошло. Но я чувствовал: очерки явились событием, которого никто не ожидал. А начальник отдела полковник Соболев, сверкая глазами, повторял:

– Хорошо, золотце. Это очень хорошо.

Других комментариев не было.

Однажды перед концом рабочего дня, а это было часу в десятом вечера, – работали с трёх до одиннадцати, – к нам в комнату вошёл полковник, которого я видел в Тукумсе в свите генерала Сталина. Не закрывая за собой двери, он поманил меня, сказав:

– Капитан, пойдёмте. Дело есть.

Мы пошли в кабинет заместителя главного редактора, который был пустым. Прикрыв за собой хорошенько дверь, полковник сел за стол хозяина кабинета, а мне предложил сесть в кресло. И начал так:

– Вы меня знаете?

– Я видел вас в Тукумсе.

– Хорошо. Я полковник Орданов, референт генерал-лейтенанта Сталина. Имею к вам дело. Завтра будет приказ о назначении вас собственным корреспондентом «Сталинского сокола» по Московскому округу Военно-Воздушных Сил. Сейчас вы занимаете должность подполковника, а будет у вас должность полковника. И зарплату вам повысят. Однако в вашем положении мало что изменится. Стол в редакции за вами останется, но вам выделен кабинет и в штабе округа. Будете сидеть рядом с золотой пятёркой. Воронцов-то, я слышал, ваш однокашник.

– Да, мы с ним учились в Грозненской авиашколе. Но он будто бы впал в немилость?..

– В какую немилость?.. А!.. Это там, в Тукумсе?.. Всё уладилось. И вам об этом нигде не советую рассказывать. Это кухня… наша, семейная. До неё нет никому дела.

– Я понимаю, и никому ничего не рассказывал.

– Вот и хорошо. Главное для людей, стоящих близко к генерал-лейтенанту… это молчать. Молчать как рыба. Это – главное.

– Понимаю. Но скажите: почему такая таинственность в самом факте моего назначения?

– А это разговор особый.

Полковник бегло взглянул на дверь, – она была плотно заперта. Посунулся ко мне, заговорил тихо:

– Месяца два-три назад у генерала был директор военного издательства, предложил ему написать книгу: «Воздушный флот страны социализма». И сказал, что дадут в помощь литературного сотрудника. Генерал возмутился: «Как это так! Мне заказываете книгу, а писать её будет другой? Да как же я имя своё под чужим трудом поставлю?..». Отчитал издателя, но мысль о книге в голову засела. Пытался было писать, да всё времени нет. На каком-то совещании с редактором вашим встретился, ну тот ему и посоветовал. И вас предложил. Хорошенький проект? А чтобы вы поближе к нам были, собственным корреспондентом вас назначат.

– Оно бы и хорошо, и взялся бы я за дело, но книг-то я не писал. Сумею ли?

– Редактор лучше нас знает; говорит, что сможете. Главное, чтобы язык за зубами держать. Чтоб никто об этом не узнал. А то ведь… сами понимаете?..

Полковник показал на потолок, что, очевидно, означало: на самом верху могут узнать. И как на это посмотрят – никто сказать не может. Словом, генерал Сталин, очевидно, никого так не боялся, как отца родного. И хотелось ему, что если уж книга выйдет, пусть всякий думает, что он её написал, а не кто другой.

Полковник Орданов повторил:

– Пуще огня одного боимся, чтоб раньше времени о книге болтовни не было.

– Ну, за это можете не беспокоиться. Я чай, как и вы, человек военный.

– Ну и отлично. Дело по книге будете со мной иметь. А уж там посмотрим, как у нас дальше дело пойдёт. А сейчас идите и работайте по-прежнему. Остальные инструкции от редактора получите.

Редактор пригласил меня на следующий день. Поблагодарил за хорошие очерки, сказал, что они понравились на всех уровнях; их и Главком читал, и генерал-лейтенант Сталин. Он даже мне сказал, что вы в Тукумсе и сами летали на новейшем самолёте и будто бы отлично справились с управлением.

Эта информация меня озадачила. Я не мог опровергать слов такого высокого человека; сделал вид, что не всё понимаю из того, что говорит редактор. Смущённо залепетал:

– Да, я летал на тренировочном самолёте вместе с командиром дивизии. Я, конечно, отвык, да и летал-то прежде на винтовых самолётах…

Полковник меня перебил:

– Если вы умеете водить грузовой автомобиль, то и на легковом без труда поедете.

– Оно, конечно, так, но пилотаж реактивного самолёта…

– Мне было приятно слышать отзыв генерала о вашем полёте. Пусть, думаю, они знают, какие молодцы у нас в редакции работают.

Я не спорил и в дальнейшие дискуссии не вдавался. Про себя подумал: может, это командир дивизии представил дело генералу, будто я сам пилотировал реактивную машину. А может, пересмешник Воронцов так изобразил мой полёт.

А полковник сдвинул брови, погрустнел, задумался. И, покачивая головой, заговорил:

– Жаль только, расставаться нам приходится. Генерал-то просил назначить вас собственным корреспондентом при его округе. Я на это заметил: вся редакция наша считает себя вашим собственным корреспондентом, а он мне: вы мне зубы не заговаривайте. Присылайте парня, я ему кабинет выделю. С вами полковник Орданов говорил?

– Да, говорил. Но он сказал, что ничего в моём положении не изменится. И даже стол в отделе за мной останется.

– Так-то оно так, да боюсь, что в штабе-то они найдут вам работу, далёкую от редакционной.

Я ждал, что редактор заговорит о книге, но он смотрел на меня внимательно, – очевидно, ждал, когда я сам о ней заговорю. Но я молчал. И ему моё молчание, видно, понравилось. В его серых, заботливых глазах светилось тепло и одобрение. Вспомнил я, как в полку также по-отцовски любил меня и старался во всём помочь командир дивизиона капитан Малютин, человек для нашего круга пожилой, в прошлом директор средней школы в Новосибирске. Он любил выпить, и старшина батареи всегда хранил для него бутылку самогона или трофейного коньяка. Бывало, прикажу я пожарить на сале картошку, – он любил именно жаренную на сале, – открыть баночку солёных огурцов или помидор, – водились у нас трофейные, – так он выпьет полстакана спиртного, – больше не пил, – и смотрит на меня весёлыми улыбающимися глазами. И, бывало, спрашивает: «Признайся, ты ведь года четыре себе прибавил?». Я на это неизменно отвечал: «Ну, что вы, товарищ капитан! Ничего я себе не прибавлял». А сам думал: «Вот дознаются как-нибудь – и что тогда со мной сделают?». А капитан покачивал головой и говорил: «Прибавил. Что же я не вижу, что ли?.. Вот приедет генерал и скажет нам с командиром полка: "Что же это вы детсад развели? Пацана командиром батареи назначили"«. Я, конечно, при поступлении на завод прибавил себе два года, но два, а не четыре. А он никак не хотел видеть во мне взрослого человека. Однако командиры батарей в полку ценились по количеству сбитых самолётов и танков, а у нас этот показатель самый высокий. И каждый раз, когда счёт наших трофеев увеличивался, командир дивизиона радовался, как ребёнок, и щедро представлял нас к новым наградам. А уж как мы, офицеры и солдаты батареи, любили дивизионного, и говорить не приходится.

Было что-то общее между капитаном Малютиным и полковником Устиновым. Оба сибиряки, и глаза у них были сильно похожими – зеленоватыми, излучающими свет и тепло. Я теперь, по прошествии десятилетий, безмерно благодарен судьбе за то, что послала мне этих армейских отцов-командиров. Сидел в кабинете Устинова и думал о том, как бы мне каким-нибудь неосторожным поступком не подвести своего начальника.

В день, когда был подписан приказ о моём назначении, я позвонил полковнику Орданову и сказал:

– Если не возражаете, я пока буду сидеть в редакции на своём месте.

– Да-а, сидите, пожалуйста. Когда вы нам понадобитесь, я вас найду. И если вздумаете писать о ком-нибудь из нашего округа – вы мне сообщите.

– Разумеется, я буду советоваться и с вами и зайду в Политуправление округа.

– К ним вы зайти можете, но вообще-то… вы больше связывайтесь со мной. Я им уже сказал, они о вас знают.

Я из этого разговора понял, что генерал не очень-то и хочет, чтобы я кому-нибудь, кроме него, подчинялся.

Начальник отдела инженер-полковник Соболев ни о чём меня не расспрашивал и даже делал вид, что ничего не произошло, но, зайдя в начале дня в нашу комнату и раздавая для обработки статьи Деревнину и Кудрявцеву, мне никакого задания не дал. Я понял: он уже получил инструкции от редактора не занимать меня текущей работой.

Словно ветер, влетел в комнату Фридман. Схватил мою руку, шумно поздравлял:

– Ты, старик, теперь напрямую можешь обращаться к Василию Иосифовичу. Редактор и позвонить к нему не смеет, а ты – запросто, хоть ногой дверь открывай. Эх, мне бы такую должность. Мы бы в этом вшивом домишке и дня не сидели!

– А где же? – почти разом воскликнули мы.

– Как где? Да хоть бы и во Дворце Петровском. Он же пустой стоит. Зайди к генералу, попроси для редакции Петровский дворец.

Я молчал. Предложение Фридмана мне казалось шуткой, – и даже очень неуместной. Я и вообще не хотел, чтобы этот человек знал о моём новом назначении, но он-то как раз первым узнаёт все редакционные новости.

– Проси машину! – наседал Фридман.

– Какую машину? – пучил я на него глаза.

– Персональную. Не у него проси, а зайди к Войцеховскому и потребуй. Ты с ним не церемонься, – я его знаю: плут отменный и трусишка. Заходи важно, подавай для приветствия два пальца. Не больше. Тогда уважать будет. Он такой: если робеешь – и не посмотрит, а вот если важно с ним, да каждое слово через губу цедить будешь – он таких боится.

– Да кто такой, этот Войцеховский?

– Хо! Он не знает, кто такой Войцеховский!..

В этот момент к нам вошла Панна Корш и Фридман обратился к ней:

– Панна! Расскажи ему, кто такой Арон Войцеховский. Твой муженёк у него на коленях просил для редакции два старых автомобиля. Войцеховский ему дал, а вместо них из Хозяйственного управления Министерства Обороны получил новые. Ты тоже проси. И не проси, а скажи так: «Арон! Мне нужна машина. Хорошая, большая. Лучше будет, если "ЗИМ". Называй его по имени: Арон. Он хотя и генерал-майор, но того, кто называет его Ароном, боится. Ты, Иван, слушай меня. Поработаешь с месяц – проси квартиру. Арон даст. Арон, если захочет, всё даст. А он захочет. Я же его знаю. Ты думаешь, ему неважно, как ты будешь к нему относиться? Ты же у плеча Василия встанешь. Хорошенькое дело – стоять у плеча! Можешь слово обронить: "Арон хороший", а можешь и сказать: "Арон плохой".

– Да в чём дело? – воскликнула Панна. – О чём речь? У какого плеча?.. Наконец, кто такой Войцеховский?

– Ты не знаешь своего благодетеля! А на чьей машине ты подкатываешь к редакции? На его машине, Войцеховского. Он же ХОЗУ! Хозяйственное управление Московского округа ВВС, Васькиного округа. У него в кармане всё! Московский университет тоже у него в кармане. Ты что же думаешь? Он не может позвонить ректору и сказать: зачисли студентом этого, дай степень или звание профессора тому-то и он не даст?.. Где ты найдёшь человека, который не послушает Войцеховского? Да у него в кармане все!..

– Но ты-то при чём? – недоумевала Панна.

– Я?.. Я знаю Войцеховского, а он знает Сашу Фридмана. Вашего Сашу знают все. А если знают, то этого уже хватит. Ну, да вот сейчас… Я позвоню – и вы увидите.

X