Крестовый поход

Рубрика: Книги

Но. с какой стати речь держал Иаков? Почему именно он озвучил позицию иерусалимской церкви, которая была главной?

Вспомните, Пётр. после побега. скрылся в Кесарию, а Павел засел в Антиохии.

В Иерусалиме за главного остался именно Иаков. Ещё раз — не тот ли это Иаков, который брат Иисуса? Семейное предприятие? Иоанн Креститель и его кузен Иисус с братьями... Очень может быть.

Да, Иаков был главным. После побега Пётр, рискуя быть пойманным, разыскивает явку, на которую его не пускают, и просит доложить Иакову о том, что он успешно сбежал и следует в Кесарию.

А как быть с обещанием Иисуса сделать Петра главою церкви? Да, как быть с этим?

Хм. Иисус мог такого обещания и не давать. Евангелисты просто приписали эти слова задним числом — после победы линии Петра.

Возможен и другой вариант: Иисус такое решение принял, но после его казни братья решили, что Петру нечего делать у руля. И отжали его в сторонку. В Кесарию.

Были ещё и братья воанергесы — Иоанн и Иаков, которые даже перед распятием не давали Иисусу покоя и выпрашивали себе должности. Но этого Иакова вроде бы убили — перед арестом Петра.

Дело запутанное, но суть такова — Пётр решил (или озвучил решение своего ангела) изменить политику церкви и теперь убеждал в необходимости этого решения остальную верхушку. Верхушка начала соглашаться.

Апостолы и пресвитеры огласили своё решение, велели Павлу и Варнавве возвращаться в Антиохию и продолжить начатое.

Чтобы на местах ни у кого не возникало сомнений в позиции церкви, с ними послали двух чиновников: Иуду по кличке «Варсава» и Силу, которым и вручили грамоту. Вот содержание грамоты.

«Апостолы и пресвитеры и братия — находящимся в Антиохии, Сирии и Киликии братиям из язычников: радоваться.

Поелику мы услышали, что некоторые, вышедшие от нас, смутили вас своими речами и поколебали ваши души, говоря, что должно обрезываться и соблюдать Закон, чего мы им не поручали, то мы, собравшись, единодушно рассудили, избрав мужей, послать их к вам с возлюбленными нашими Варнаввою и Павлом, человеками, предавшими души свои за имя Господа нашего Иисуса Христа. Итак мы послали Иуду и Силу, которые изъяснят вам то же и словесно...»

Этот стиль, он сохранился и до наших дней. Отмежеваться от тех, кто проводил старую линию и послать функционеров для разъяснений. И дать им мандат. Прибыли. Вручили. Разъяснили.

«Они же, прочитав, возрадовались об этом наставлении».

Видимо, вопрос был очень актуальным. Как только он был решён, Иуда вернулся в Иерусалим. Сила остался в Антиохии — присматривать за Павлом.

Видимо, Пётр ещё не стал самым главным, Иаков хотел держать руку на пульсе. Но дело сдвинулось — Пётр остался в иерусалимском штабе. Остальное — дело времени.

Устные инструкции, надо полагать, были более обширными, чем письменные — Павел и Варнава засобирались в путь. Варнава предложил взять с собой Марка, но Павел был против.

Он не доверял больше Марку, после того, как тот бросил их в Памфилии и уехал в Иерусалим. Как Марк оказался опять в Антиохии, Лука не пишет, но интрига налицо.

«Но Павел полагал не брать отставшего от них в Памфилии и не шедшего с ними на дело, на которое они были посланы».

Они разошлись, Варнавва взял Марка и поехал на Кипр, а Павел, прихватив Силу, пошёл на Сирию и Киликию, «утверждая церкви».

Мне кажется, дело не только в том, что Марк бросил их в трудную минуту, хотя это главная причина.

Марк был человеком Иакова, а не Петра. Помните, как Пётр стучался после побега в ворота его дома? И его не впустили.

Именно через Марка Пётр просил передать весточку Иакову. А Сила, наверное, поддерживал Петра или сочувствовал ему.

Вдвоём они дошли до Дервии и Листры. Тут они «обратили» очень интересного человека — Тимофея. За него хлопотала братия Листры. Тимофей был сыном еврейки и грека.

«Его пожелал Павел взять с собою; и, взяв, обрезал его ради иудеев, находящихся в тех местах».

Зачем Павлу понадобился Тимофей? Сейчас вы всё поймёте.

Втроём они прошли через Фригию и Галатию, но проповедовать в Асии не стали. Павлу было «видение», после которого он решил идти в Македонию, а потом и в Грецию.

Если учесть, что они взяли с собой Тимофея, грека — полукровку, то становится понятно, что решение идти на Грецию Павел принял ещё в Листре. Но вот ещё интересный момент.

«После сего видения тотчас мы положили отправиться в Македонию».

Вы заметили, как Лука употребил «мы»? До этого были «они». Это значит, что Тимофей и Лука — одно и то же лицо.

Даже не так. Парня звали Тимофей, а после приёма в организацию, ему дали кличку — Лука.

Симон — Пётр, Симон — Нигер, Иоанн — Марк, Левий — Матфей, Иуда — Варсава, Тимофей — Лука. Стандартная процедура.

И Марк, и Лука были евангелистами. Павел избавился от одного евангелиста, приобрёл себе другого и, изменив маршрут, двинулся в Грецию, потому что Лука был наполовину греком.

Итак, они прибыли в Самофракию, а оттуда в Филиппы. В Филиппах стали искать ночлег. А как его искать?

Ребята в субботу вышли к реке, неподалёку от синагоги и завели беседу с собравшимися там женщинами. Женщины. Павел уже знал, что значит иметь их среди врагов. Лучше добиваться их расположения.

«И одна женщина из города Фиатир, именем Лидия, слушала... Когда же крестилась она и домашние ее, то просила нас, говоря: «Войдите в дом мой и живите у меня»... И убедила нас».

Вот теперь можно было начинать миссионерскую деятельность. Павел со спутниками направился в молитвенный дом, но столкнулся с помехой.

«Случилось, что когда мы шли в молитвенный дом, встретилась нам одна служанка, одержимая духом прорицания, которая через прорицания доставляла большой доход господам своим».

Увидев Павла, она увязалась за ним следом и кричала на всю улицу: «Это божьи люди». Еле отвязались от неё, но на следующий день история повторилась. «Это она делала много дней».

Павла эта женщина почему-то разозлила, именно здесь он не хотел рекламы. Ведь одержимая могла очень помочь в их нелёгком миссионерском деле.

Очень странный момент. Павел изгнал из неё духа прорицания, женщина перестала видеть будущее, но тут в игру вступили её хозяева.

«Тогда господа, видя, что исчезла надежда дохода их, схватили Павла и Силу и повлекли на площадь к начальникам».

Странно, что Луку не схватили. Он держался в стороне, ничем не выделяясь из толпы греческих обывателей. Наверное, такая была у него договорённость с Павлом. На площади истцы предъявили обвинение.

«Сии люди, будучи иудеями, возмущают город и проповедуют обычаи, которые нам, римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять».

Павлу было не привыкать, ещё ни в одном городе его не встречали фанфарами, он и не ожидал тёплого приёма.

«Народ так же восстал на них, а воеводы, сорвав с них одежды, велели бить их палками, и, дав много ударов, ввергли в темницу».

Тоже обычное дело. Вот тут бы Луке и вступить в игру, но вмешалась природа — ночью произошло землетрясение.

Так, во всяком случае, говорит сам Лука, но он мог и приврать. В самом деле, история, которую он рассказывает, настолько же фантастична, насколько несуразна.

Итак, ночью произошло землетрясение, от которого сама тюрьма не пострадала, но зато открылись двери всех камер, а у заключённых ослабли кандалы! От землетрясения проснулся вертухай, который, как и положено, спал на посту.

Увидев, что двери открыты, он не стал проверять содержимое камер, а сразу извлёк из ножен меч и вознамерился совершить харакири — по древнему римскому обычаю.

Но он не успел выпустить себе кишки — ему помешал Павел, который закричал из камеры страшным голосом: «Не режь себя, уважаемый, мы никуда не убежали».

Стражник в слезах и соплях вбежал в камеру, бросился обнимать и целовать Павла и Силу, снял с них кандалы, вывел из тюрьмы и воскликнул: «Государи мои! Что мне делать, чтобы спастись?».

Павел ответил: «Известно, что — веруй в Иисуса Христа».

«И, взяв их в тот час ночи, он омыл раны их и немедленно крестился сам и все домашние его. И, приведя их в дом свой, предложил трапезу и возрадовался со всем домом своим...»

Впору расплакаться от умиления и нам. Такой хэппи-энд! Но наступило утро.

А утром оказалось, что Павел и Сила всё так же сидят в камере. Дверь на замке, руки и ноги в кандалах. М-да.

«Когда же настал день, воеводы послали городских служителей сказать: «Отпусти этих людей».

Стражник, который всю ночь крестился и мыл апостолам раны, пришёл в камеру и объявил:

«Воеводы прислали отпустить вас; итак выйдите теперь и идите с миром».

Такое ощущение, что кому-то из участников событий вся история с землетрясением просто приснилась. То ли Павлу, то ли стражнику. Лично я думаю, что она приснилась самому Луке.

В самом деле, не станет же он писать, что пока Павел и Сила парились на нарах, он, Лука, просто подкупил чиновников и те решили отпустить смутьянов. Точно также совсем недавно Павел выкупил Петра.

«Но Павел сказал к ним: «Нас, римских граждан, без суда всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно выпускают? Нет, пусть придут сами и выведут нас».

Ого! Этому Павлу палец в рот не клади.

«Городские служители пересказали эти слова воеводам, и те испугались, услышав, что это римские граждане. И, придя, извинились перед ними, и, выведя, просили удалиться из города».

Вот так, извинились. Но удалиться всё-таки попросили. Теперь понятно, почему Павел так спокойно сидел в камере и не собирался бежать, даже когда появилась такая возможность.

Он знал, что его, как римского гражданина, здесь судить не имеют права. Получается, что Лука зря деньги тратил? Получается, что зря.

«Они же, выйдя из темницы, пришли к Лидии и, увидев братьев, поучали их».

Из братьев у Лидии находился один Тимофей, который Лука. Вот его и поучали — как церковные деньги тратить.

Неудивительно, что после этого эпизода Лука перестаёт употреблять «мы» и возвращается к традиционному «они».

Тем более понятно, зачем он придумал историю с землетрясением — после поучений Павла и не такое сочинишь.

Придя в Фессалоники, начали искать синагогу. Нашли.

«Павел по обыкновению своему вошел к ним и три недели говорил с ними из Писаний…»

Три недели это много. Но, в конце концов, история повторилась. Собралась толпа, которая двинулась к дому некоего Ясона, приютившего апостолов.

Стоя у ворот, люди потребовали выдать им Павла и его дружков.

«Не найдя же их, повлекли Ясона и некоторых братьев к городским начальникам, крича, что эти всесветные возмутители пришли и сюда, а Ясон принял их, и все они поступают против повелений кесаря, почитая другого царем, Иисуса».

Да, новое учение нашло горячий отклик в сердцах простых граждан империи. Куда бы Павел ни приходил, везде происходило одно и то же — несколько дней проповедей, возмущение толпы, побивание камнями или палками, арест, побег.

Но, каков Павел! Этот персонаж перевешивает всех библейских героев, вместе взятых — таким людям при жизни надо памятники ставить.

И ещё: такую жизнь невозможно выдумать, мы имеем дело с реальным человеком, и я снимаю перед ним шляпу.

Итак, беднягу Ясона таскали за бороду по городской площади, требуя выдать Павла, а Павел в ус не дул — ему абсолютно не было страшно. После забрасывания камнями и клинической смерти он уже ничего не боялся. Но братва боялась.

«Братия же немедленно ночью отправили Павла и Силу в Верию, куда они прибыв, пошли в синагогу…»

А куда он ещё мог пойти? Борьба стала смыслом его жизни. Едва избежав смерти, он не прячется по явкам, а начинает мутить народ, едва появившись в городе. И у него получается!

«И многие из них уверовали, и из еллинских почетных женщин и из мужчин немало».

Да, теперь Павел помнит о женщинах и уделяет им максимум внимания. Иисус многое мог бы ему рассказать по этому поводу, но встретиться им не довелось, и Павлу пришлось самому изобретать велосипед.

Греки оказались очень дружными людьми. Соседи помогали друг другу и предупреждали о разных напастях, делились опытом.

«Но когда фессалоникские иудеи узнали, что и в Вери проповедано Павлом, то пришли и туда, возбуждая и возмущая народ. Тогда братия тотчас отпустили Павла, как будто идущего к морю; а Сила и Тимофей остались там».

Местные товарищи провели Павла до Афин и вздохнули с облегчением — ходить с этим человеком было опаснее, чем сидеть на бочке с порохом и прикуривать трубку от бенгальского огня.

Павел попросил их прислать к нему Силу и Тимофея, который Лука. Товарищи радостно согласились.

«В ожидании их в Афинах Павел возмутился духом при виде этого города, полного идолов».

Да, тут было, где развернуться, один Парфенон чего стоил. Павел взялся за дело. Он не только проповедовал в местной синагоге, но и решил померяться силами с античными философами на городских площадях.

«Некоторые из эпикурейских и стоических философов стали спорить с ним; и одни говорили: «Что хочет сказать этот суеслов?», а другие: «Кажется, он проповедует о других божествах».

Да, философских знаний Павлу не хватало. Не забывайте, в это же время Сенека писал «Нравственные письма к Луцилию», которые по ясности мысли и утончённости стиля не превзойдены до сих пор. Никем.

Но недостаток образованности Павел с лихвой перекрывал своим юношеским задором.

«И, взяв его, привели в ареопаг и говорили: «Можем ли мы знать, что это за новое учение, проповедуемое тобою? Ибо что-то странное ты влагаешь в уши наши. Посему хотим знать, что это такое?»

Он их купил с потрохами, завоевал умы, возбудил любопытство. С первого взгляда он раскусил праздных афинян.

«Афиняне же все и живущие у них иностранцы ни в чем охотнее не проводили время, как в том, чтобы говорить или слушать что-нибудь новое».

Раскусить-то он их раскусил, но ещё нужно было покорить. Павел, ни секунды не сомневаясь в себе, пошёл в наступление.

«Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: «Неведомому Богу». Сего-то, которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам».

Хороший ход, но не для афинян. Павел сделал ещё одну попытку и рассказал им о воскресении. Но всё напрасно, шанс был упущен.

«Услышав о воскресении, одни насмехались, а другие говорили: «Об этом послушаем тебя в другое время».

Проиграв спор, Павел вышел из Афин и направился к Коринфу.

Коринф и Афины. Эти города всю свою историю были соперниками. Если в Афинах не получилось, то в Коринфе удача может и улыбнуться. В логике ему не откажешь.

В Коринфе Павел обратил иудея Акилу и его жену Присциллу, которые недавно переселились из Италии. Дело в том, что Клавдий приказал выселить всех евреев из Италии — если верить Луке.

Поселившись у них в доме, Павел начал зарабатывать на жизнь — делать палатки вместе с Акилой.

Зарабатывать? Да, пришлось потрудиться, ведь жить на что-то надо. Читая библию, мы забываем о том, что апостолы жили в обществе, а общество бездельников не любит.

Это не Индия, знаете ли. Тут нельзя было взять чашу для подаяний, напялить оранжевый балахон и бродить по стране, разглагольствуя.

За еду, жильё, одежду нужно было платить. Не зря Иуда таскал ящик с деньгами, не зря он возмущался, когда 300 динариев улетело только на то, чтобы помыть Иисусу ноги.

Но почему Павел остался без денег? Потому, что он ушёл из Фессалоников один, а Сила и Тимофей остались. Какая-то сумма у него с собой была, и он смог прожить в Афинах, и добраться до Коринфа.

Своих помощников он не дождался в греческой столице. И вот, пришлось зарабатывать. Во всяком случае, он не гнушался физического труда, в отличие от многих своих коллег.

Вскоре из Македонии пришли Сила с Тимофеем. Как они разыскали Павла в Коринфе, если встретиться договаривались в Афинах? Видимо, Павел сумел послать им весточку.

Вместе с помощниками появились и деньги — Павел опять начал проповедовать. Начал он, как обычно, с иудеев, но те «противились и злословили».

«Кровь ваша на глазах ваших; я чист, отныне иду к язычникам».

И он начал проповедовать среди этнических греков. Отвернувшись от иудеев, Павел взял на себя большую ответственность.

Одно дело — обращать иудеев и язычников, и совсем другое — обращать только язычников, которые не иудеи. Впору было засомневаться даже такому человеку, как Павел. Но…

«Не бойся, но говори и не умолкай, ибо Я с тобою и никто не сделает тебе зла, потому что у Меня много людей в этом городе».

Инструктаж был очень своевременным. Главное было сказано, а такие мелочи, как «никто не сделает тебе зла»… На это можно было не обращать внимания — Павел ничего не боялся.

Он проповедовал в Коринфе полтора года. И вот, ему решили «сделать зло».

«Между тем, во время проконсульства Галлиона в Ахайи, напали иудеи единодушно на Павла и привели его пред судилище, говоря, что он учит чтить Бога не по закону».

Очень странный момент — Павел проповедовал среди инородцев, иудеев не трогал, а они «единодушно напали» на него. Но Галлион не собирался вмешиваться в иудейские дела.

«Иудеи! Если бы какая-нибудь была обида или злой умысел, то я имел бы причину выслушать вас, но когда спор идет об учении и о Законе вашем, то разбирайте сами, я не хочу быть судьею в этом».

И выгнал всех из зала суда. А дальше произошло нечто непонятное.

«А все еллины, схватив Сосфена, начальника синагоги, били его перед судилищем; и Галлион нимало не беспокоился о том».

Вот так. Павел набрал паству среди греков, и они не дали своего наставника в обиду.

Как только иудеи попытались «напасть единодушно» на Павла, греки решили вправить мозги их духовному лидеру — начальнику синагоги. Потом Павлу придётся ответить за это в Иерусалиме, а пока…

А пока он взял палаточника Акилу с супругой, и поплыл в Сирию.

Компания была живописная. Павел, одетый, как иудей, и супруги Акила с Присциллой — греческой наружности и бритыми головами. Они как раз приняли обет и постриглись наголо. Троица прибыла в Ефес.

Павел зашёл в местную синагогу, а палаточников оставил в городе. В синагоге он «рассуждал с иудеями», и они просили погостить у них несколько дней.

«Мне нужно непременно провести приближающийся праздник в Иерусалиме; к вам же возвращусь опять, если будет угодно Богу».

Он очень торопился в Иерусалим, хотел опередить слухи. Пока что получалось, ибо ефесские иудеи ещё не знали о коринфских событиях. И ещё, Павел не был уверен в том, что после аудиенции с пресвитерами сможет продолжить свою деятельность.

«Побывав в Кесарии, он приходил в Иерусалим, приветствовал церковь и отошел в Антиохию».

Ситуация напоминает шахматный гамбит.

Итак, Павел после совещания в Иерусалиме направляется в Грецию. Возможно, он делает это без ведома Иакова, но с ведома Петра. В Греции он начинает проповедовать среди неиудеев, что приводит к скандалу.

Бросив пробный камень в Коринфе, Павел быстро возвращается в Сирию, куда по идее и должен был идти, потом навещает в Кесарии Петра, они совещаются, вырабатывают линию поведения, а после этого Павел идёт в Иерусалим, навещает пресвитеров, излагает им свою версию событий, и направляется в свою резиденцию — Антиохию.

В Антиохии он даёт указания своим ребятам и уходит во Фригию, откуда может быстро связаться с Петром, но где трудно найти его самого.

Пётр и Павел затаились, выжидая. А заодно и их ангел.

Акила с женой остались в Ефесе. В это же время туда пришёл проповедник-самоучка, Аполлос из Александрии. Знаний у него было мало, полномочий никаких, но энтузиазма хватило бы на десятерых.

Придя в Ефес, он сразу ворвался в синагогу и начал проповедовать.

«Услышав его, Акила и Присцилла приняли его и точнее объяснили ему путь Господень».

«И точнее объяснили». Павел не зря забрал их с собой из Греции.

После разговора с супругами, Аполлос воспламенился желанием идти и проповедовать в Ахайю. Оно и понятно. Акила дал ему с собой рекомендательное письмо для тамошней братвы.

«И он, прибыв туда, сильно опровергал иудеев всенародно, доказывая Писаниями, что Иисус есть Христос».

Примерно в это же время в Ефесе появился и Павел. Накануне он обещал вернуться сюда, «если будет угодно Богу». Богу было угодно.

Приняв отчёт Акилы и его жены о проделанной работе, Павел собрал местную братию.

Зачем он это сделал? Почему он решил вынырнуть из своего укрытия и вмешаться в процесс?

Всё очень просто — ни Петра, ни Павла не интересовали массовые акты веры и спонтанные прозрения, им нужна была иерархия.

Церковь брала монополию на откровение.

«Во время пребывания Аполлоса в Коринфе Павел прибыл в Ефес, и, найдя некоторых учеников, сказал им: "Приняли ли вы Святаго Духа, уверовав?" Они же сказали ему: "Мы даже и не слыхали, есть ли Дух Святый". Он сказал им: "Во что же вы крестились?" Они отвечали: "Во Иоанново крещение"».

Да, пора было вмешаться, он не зря проделал такой путь. Тут же, не сходя с места, он растолковал ученикам на пальцах, что Иоанново крещение не считается, а считается лишь крещение, которое производят апостолы, и в частности, он, Павел.

«Услышав это, они крестились во имя Господа Иисуса, и, когда Павел возложил на них руки, нисшел на них Дух Святый».

Вот теперь всё было по правилам.

Павел три месяца проповедовал в местной синагоге, готовя почву и, наконец, решил сменить аудиторию.

«Но как некоторые ожесточились и не верили, то он, оставив их, отделил учеников, и ежедневно проповедовал в училище некоего Тиранна».

Он выжидал достаточно — Иерусалим молчал. Теперь он сделал в Ефесе то же, что и в Греции, сменил аудиторию. И опять ждал реакции. Реакции не было.

«Это продолжалось до двух лет, так что все жители Асии слышали проповедь о Господе Иисусе, как иудеи, так и еллины».

Поскольку Иерусалим молчал, Павел решил сам сходить к пресвитерам. В самом деле, после успеха в Греции ютиться в Азии было глупо, впереди маячил Рим — будущая столица христианства.

«Павел положил в духе, пройдя Македонию и Ахайю, идти в Иерусалим, сказав: "Побывав там, я должен видеть Рим". И, послав в Македонию двоих из служивших ему, Тимофея и Ераста, сам остался на время в Асии».

Лука опять был в игре — ему поручили ехать в Македонию и готовить плацдарм для вторжения в Италию.

Не забывайте, что Клавдий накануне приказал выселить всех евреев из Италии, так что. задача была непростой. Но и в Ефесе не всё шло гладко.

«В то время произошел мятеж немалый против пути Господня, ибо некто серебрянник, именем Дмитрий, делавший серебрянные храмы Артемиды и доставлявший художникам немалую прибыль, собрав их и других подобных ремесленников, сказал: "Друзья! Вы знаете, что от этого ремесла зависит благосостояние наше"...»

Разговор шёл о деньгах. Греки были веротерпимыми людьми, но Павел проповедовал отказ от идолов, чем отнимал источник дохода у целой прослойки населения, и они не собирались с этим мириться — каждый хотел иметь свой кусок хлеба и, по возможности, с маслом.

Об этом Павел как-то не подумал, а надо было.

«Выслушав это, они исполнились ярости и стали кричать...»

К крикам Павлу было не привыкать.

«И весь город наполнился смятением. Схватив македонян, Гая и Аристарха, спутников Павловых, они единодушно устремились на зрелище».

Акила и Присцилла — не единственные, кого Павел взял с собой из Греции. И если Акила был этническим евреем, то Гай и Аристарх — чистые греки. И вот, их схватили и поволокли «на зрелище».

Что это значит, можно только догадываться, но я думаю, что ничего хорошего этих ребят не ждало.

На Павла это подействовало, как красная тряпка на быка. Во-первых, он своих никогда не бросал, а, во-вторых, любая возможность посражаться за веру была для него, как дар с небес.

«Когда же Павел хотел войти в народ, ученики не допустили его. Также и некоторые из асийских начальников, будучи друзьями его, послав к нему, просили не показываться на зрелище».

Хм. Павел в Асии неплохо стоял, не хуже, чем в Антиохии. И ещё — в Ефесе за ним кто-то присматривал. Кто-то от Петра.

«Между тем, одни кричали одно, а другие другое, ибо собрание было беспорядочное, и большая часть собравшихся не знали, зачем собрались».

Шорох стоял ещё тот, в такой мутной воде грех было не порыбачить, и Павел знал, что делал, но его товарищи были более осторожными.

Между тем, страсти на площади накалились. Иудеи, видя, что против Павла настроены даже еллины, решили использовать ситуацию.

«По предложению иудеев, из народа вызван был Александр. Дав знак рукою, Александр хотел говорить к народу. Когда же узнали, что он иудей, то закричали все в один голос...»

Иудеи не учли простой вещи: для греков что Павел, что начальник синагоги были источником зла, и никто не стал бы разбираться в тонкостях Писания. Дело шло к погрому. Увидев такие дела, городские власти решили вмешаться.

«Блюститель же порядка, утишив народ, сказал: "Мужи ефесские! Какой человек не знает, что город Ефес есть служитель великий богини Артемиды! Если в этом нет спора, то надобно вам быть спокойными и не поступать опрометчиво.

А вы привели этих мужей, которые ни храма Артемиды не обокрали, ни богини вашей не хулили. Если же Дмитрий и другие с ним художники имеют жалобу на кого-нибудь, то есть судебные собрания и проконсулы: пусть жалуются друг на друга"».

Такое ощущение, что этот чиновник пытался что-то сказать горожанам, не называя вещи своими именами.

«А если вы ищете чего-нибудь другого, то это будет решено в законном собрании».

Чего-нибудь другого. Блюститель порядка был напуган не на шутку.

«Ибо вы находитесь в опасности — за происшедшее ныне быть обвиненными в возмущении, так как нет никакой причины, которою мы могли бы оправдать такое сборище».

Римское право — это нечто. Все знали, что если сборище не будет иметь юридических оснований, то очень скоро в город войдут легионы и порядок будет навед`н — любой ценой.

Самое главное — власти признали за христианской церковью право на существование.

«По прекращении мятежа Павел, призвав учеников и дав им наставления, пошел в Македонию».

В Иерусалим он не пошёл, передумал. Решил сразу в Македонию. В Македонии его ждал Тимофей, который Лука. Через Македонию Павел пошёл в Грецию... И вернулся.

«Когда же, по случаю возмущения, сделанного против него иудеями, он хотел отправиться в Сирию, то пришло ему на мысль возвратиться через Македонию».

По причине возмущения? Да он жил среди возмущений всю дорогу. Не поэтому он решил возвращаться в Сирию. Не было «окна» для прохода в Италию, Лука не смог ничего организовать.

Павел собрал всю группу и повёл их вдоль границ. Они как бы ощупывали крепость барьера.

«Его сопровождали до Асии Сосипатр Пирров, Аристарх и Секунд, и Гай и Тимофей, и Тихик и Трофим».

Одни греки и римляне. Если не считать Тимофея-Луку, который тоже был наполовину греком.

«Они, пройдя вперед, ожидали нас в Троаде. А мы отплыли из Филипп и дней в пять прибыли к ним в Троаду, где пробыли семь дней».

Вперёд засылается группа, которая наводит мосты и ждёт. Прибывает штаб во главе с Павлом, который проводит рекогносцировку и оценивает ситуацию. При отрицательном результате намечается следующая точка и сценарий повторяется.

Никаких проповедей в синагогах и на площадях — только инструктажи и беседы с учениками.

В Троаде Павел так долго инструктировал местную братву, что один из слушателей уснул на подоконнике и свалился на пол.

«Мы пошли вперед на корабль и поплыли в Асс, чтобы взять оттуда Павла; ибо он так приказал нам, намереваясь сам идти пешком».

Вот так, решил прогуляться. Без свидетелей. Это значит, что по дороге в Асс у него произошла очень важная встреча. Встреча с кем-то, кого никто не должен был видеть.

Тот, с кем он встретился, не сказал ему ничего хорошего, ибо Павел резко поменял планы и приуныл.

В Ассе он встретился с основной группой и приказал двигать на Митилину, где они сели на корабль и поехали в Милет.

«Павлу рассудилось миновать Ефес, чтобы не замедлить ему в Асии; потому что он поспешал, если можно, в день Пятидесятницы быть в Иерусалиме».

Срочно в Иерусалим. Никаких походов больше, пока он не предстанет перед пресвитерами и апостолами.

Павел знал, что в Иерусалиме всё может кончиться очень плохо. Для него. Единственный раз Павел предстаёт перед нами расстроенным. И растерянным.

«Из Милета послав в Ефес, он призвал пресвитеров церкви, и когда пришли они к нему, сказал: "Вы знаете, как я с первого дня, в который пришел в Асию, все время был с вами... И вот ныне я иду в Иерусалим, не зная, что там встретится со мною... И знаю, что уже не увидите лица моего все вы... Посему бодрствуйте, памятуя, что я три года день и ночь непрестанно учил каждого из вас"».

Он словно пытался предупредить их о чём-то.

«Тогда немалый плач был у всех, и, падая на выю Павла, целовали его, скорбя особенно от сказанного им слова, что они уже не увидят лица его. И провожали его до корабля».

Интересно, от кого исходил приказ прервать поход и срочно вернуться в Иерусалим? Иаков или Пётр, кто дал команду?

«Когда же мы, расставшись с ними, отплыли, то прямо пришли в Кос, на другой день в Родос и оттуда в Патару, и, найдя корабль, идущий в Финикию, взошли на него и отплыли. Быв в виду Кипра и оставив его слева, мы плыли в Сирию, и пристали в Тире, ибо тут надлежало сложить груз с корабля».

Что-то не сильно Павел торопился в Иерусалим. Колебался?

«И, найдя учеников, пробыли там семь дней. Они говорили Павлу, чтобы он не ходил в Иерусалим».

Теперь понятно, что приказ исходил от Иакова — Павла вызывали на ковёр. И все это понимали. Решалась его судьба, а заодно судьба всех неофитов — неиудеев.

«Мы вышли и пошли, и нас провожали все с женами и детьми даже за город».

Они его, как на смерть провожали. Оно и понятно: то, как расправились с Иудой или с Ананией и его женой, было обычной практикой у апостолов. Но, неужели Павел вот так просто пойдёт в Иерусалим, и даже к Петру не заглянет?

«Мы же прибыли из Тира в Птолемаиду, где пробыли у братьев один день. А на другой день Павел и мы пришли в Кесарию и, войдя в дом Филиппа благовестника, одного из семи диаконов, остались у него».

Вот оно. Почему-то Лука не хочет упоминать Петра, но и Филипп чего-то стоит. Он одним из первых начал обращать язычников — помните историю с эфиопским королевским казначеем?

Посидели, поговорили.

«И мы, и тамошние просили, чтобы он не ходил в Иерусалим».

Все просили не ходить, но он пошёл. А ведь мог и не ходить.

Мог ли Павел не ходить в Иерусалим? Конечно, мог. У него была такая мощная база, что он уже не зависел от маленькой иерусалимской организации, даже если она формально считалась главной.

В самом деле, для него были открыты двери в Асии, Египте, Финикии, на Кипре, в Греции и Македонии. Зачем ему Иудея?

Ему и не хотелось туда идти. Помните, как он огорчался в Ефесе? Все бы его поняли и поддержали. Но он пошёл, потому, что так решил Пётр.

Эти ребята задумали какую-то рисковую комбинацию, и нам теперь остаётся лишь гадать, какую именно. Попробуем понять их резоны.

В Иерусалиме сидел Иаков, а с ним Иоанн, Марк и прочая братия. Все они не собирались покидать лоно иудаизма. Всё, чего они добивались — признание их секты, как отдельного направления в иудаизме.

Пётр, Филипп, Павел и иже с ними решили отделяться и создать абсолютно новую религию, а значит, абсолютно новую церковь, которая сможет принять в своё лоно людей любой национальности.

Это открывало такие перспективы, что...

По прибытии в Иерусалим Павел пошёл к Иакову. Иаков заделался настоящим чинушей — принял Павла в окружении пресвитеров. Важно кивнув головой, Иаков разрешил Павлу говорить.

Павел принял игру и подобострастно отчитался о проделанной работе. Верхушка его внимательно выслушала, а потом Иаков пошёл в атаку.

«Видишь брат, сколько тысяч уверовавших иудеев, и все они ревнители Закона».

Мягко так, но это лишь со стороны. С этой фразы стало ясно, что живым Иаков Павла не выпустит.

«А о тебе наслышались они, что ты всех иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея, говоря, чтобы они не обрезывали детей своих и не поступали по обычаям. Итак, что же? Верно соберется народ, ибо услышит, что ты пришел».

Он его не только ставил на место, нет. Иаков пугал Павла, угрожал ему. В другое время и в другом месте Павел в одиночку собрал бы всю эту зажравшуюся когорту, связал бы их по рукам и ногам, и такое бы с ними сделал...

В те дни, когда он преследовал учеников Иисуса, вся эта компашка была бы ему на один зубок. Даже крестившись, Павел превзошёл всех их своими подвигами. Они безвылазно сидели в Иерусалиме, говорили умные слова и рассылали по церквам (которые основал он, Павел) бессмысленные директивы.

А он за это время обошёл почти всю империю, и такого повидал, что им не снилось. Вот только бы в Рим ещё сходить...

А, пока что, он стоял перед ними, словно провинившийся школьник и делал вид, что кается. Иаков наслаждался.

«Сделай же, что мы скажем тебе: есть у нас четыре человека, имеющие на себе обет. Взяв их, очистись с ними, и возьми на себя издержки на жертву за них, и узнают все, что слышанное ими о тебе несправедливо, но что и сам ты продолжаешь соблюдать Закон».

Это и был приговор. Смертный приговор. Иаков посылал Павла в иерусалимский храм — на верную смерть.

Иаков заставил Павла совершить иудейскую процедуру очищения. Это означало, что церковь считает его грязным, нечистым, грешным. Более того, к нему приставили соглядатаев.

Иаков показывал, что церковь ему не доверяет, и хотел продемонстрировать это недоверие остальным жителям Иерусалима. И, наконец, его заставили после очищения придти в храм — в руки первосвященников.

И Павел согласился. Понятно, что у него был какой-то план. У него и у Петра. И у их ангела. Но наличие плана не давало никаких гарантий. Павел не сомневался ни секунды — такие люди не колеблются. Никогда.

«Павел, взяв тех мужей и очистившись с ними, в следующий день вошёл в храм и объявил окончание дней очищения».

Павел вошёл в храм. Иаков улыбался. Павел тоже.

«Асийские мужи, увидев его в храме, возмутили весь народ и наложили на него руки...

Весь город пришел в движение, и сделалось стечение народа...

И, схватив Павла, повлекли его вон из храма, и тотчас заперты были двери...

Когда же они захотели убить его, до тысяченачальника полка дошла весть, что весь Иерусалим возмутился».

До тысяченачальника лишь дошла весть, но разъяренная толпа уже держала Павла в своих руках, а человеческая жизнь — такая хрупкая штука...

Этот Павел, он был настоящим экстремалом и очень рисковым человеком. Шансов выжить у него было один из тысячи.

Вы сыграли бы при таких ставках? То-то же. Павел сыграл.

«Он, тотчас взяв воинов и сотников, устремился на них; они же, увидев тысяченачальника и воинов, перестали бить Павла».

Павла заковали в цепи. Тысяченачальник спрашивал: «Кто он и что сделал?»

Ментовский подход — заковать человека в кандалы, бросить его на нары, а потом спрашивать, что случилось. На то и был сделан расчёт.

«И повелел вести его в крепость».

Теперь придётся составлять протокол, заводить дело... А Павел — римский гражданин. Хитро.

Ситуация была неуправляемой, просчитать что-либо было невозможно, в любой момент его могли убить. Но он разыгрывал свою партию так, словно сидел в кресле у камина.

«Когда же он был на лестнице, то воинам пришлось нести его по причине стеснения от народа, ибо множество народа следовало и кричало: «Смерть ему!».

Вы можете себе это представить? Каким должно было быть столпотворение, если конвоиры несли его на руках по лестнице? Шум, гам, тумаки, плевки, оборванные полы, угрозы...

И в этом шуме Павел вдруг заговорил с тысяченачальником по-гречески. Его фраза подействовала на чинушу, как удар током.

«Павел сказал тысяченачальнику: «Можно ли мне сказать тебе нечто?» А тот сказал: «Ты знаешь по-гречески?»

— Знаю, — сказал Павел и попросил разрешения обратиться к народу.

— Обращайся, — сказал командир.

«Когда же тот позволил, Павел, стоя на лестнице, дал знак рукою народу; и, когда сделалось глубочайшее молчание, начал говорить на еврейском языке...»

Павел хотел оправдаться перед народом? Вряд ли. Он не знал за собой вины. Ему нужно было придать народным страстям определённое направление. И он его придал.

«Мужи братия и отцы! Выслушайте теперь мое оправдание перед вами... Я иудей, родившийся в Тарсе... Я до смерти гнал последователей сего учения, связывая и предавая в темницу...»

Он поведал им историю своего обращения, которую и так знала каждая собака в Иерусалиме. А потом... Он рассказал нечто новое о своём видении возле Дамаска.

«И Он сказал мне: "Иди; Я пошлю тебя далеко к язычникам"».

Ну, во-первых, он ему такого не говорил, а во-вторых... Это было неважно.

«До этого слова слушали его; а за сим подняли крик, говоря: "«Истреби от земли такого! Ибо ему не должно жить"».

Лука специально оговаривает, на каком языке Павел обращался к тысяченачальнику и к народу. Это имело значение — судя по всему, чиновник не знал еврейского.

«Тысяченачальник повелел вести его в крепость, приказав бичевать его, чтобы узнать, по какой причине так кричали против него».

Если бы он знал язык, то не стал бы прибегать к таким мерам — ему достаточно было прислушаться к крикам на площади.

«Но когда растянули его ремнями, Павел сказал стоявшему сотнику: "Разве вам позволено бичевать римского гражданина, да и без суда?"»

Павел извлёк из рукава первого туза — приём сработал. Экзекуцию прекратили.

«Тогда тысяченачальник, подойдя к нему, сказал: "Скажи мне, ты римский гражданин?" Он сказал: "Да". Тысяченачальник отвечал: "Я за большие деньги приобрел это гражданство". Павел же сказал: "А я родился в нем". Тогда тотчас отступили от него хотевшие пытать его. А тысяченачальник, узнав, что он римский гражданин, испугался, что связал его».

Теперь речь шла о римском правосудии. Нужно было узнать, подлежит ли узник суду синедриона, а потом решать, стоит ли его передавать в руки римского суда. Но. как красиво Павел поддел тысяченачальника своим римским гражданством!

«На другой день, желая достоверно узнать, в чем обвиняют его иудеи, освободил его от оков и повелел собраться первосвященникам и всему синедриону и, выведя Павла, поставил его перед ними».

Павел обратился к синедриону с приветствием, но первосвященникам его обращение не понравилось.

«Первосвященник же Анания стоявшим перед ним приказал бить его по устам».

Вот так. По устам. Чтобы не говорил лишнего. Павел себя еле сдержал.

«Тогда Павел сказал ему: "Бог будет бить тебя, стена подбеленная! Ты сидишь, чтобы судить по Закону, и, вопреки Закону, велишь бить меня"».

Это зря, конечно. Теперь он мог и не дожить до римского суда.

«Предстоящие же сказали: "Первосвященника Божия поносишь?"»

Павел сказал: «Я не знал, братия, что он первосвященник».

Он прекрасно знал, кто такой Анания, но ему хватило ума отыграть назад свои дерзкие слова. Видя, как враждебно настроен синедрион, Павел решил поискать брешь в стане врага.

«Узнав же Павел, что тут одна часть саддукеев, а другая фарисеев, возгласил в синедрионе: "Мужи братия! Я фарисей, сын фарисея; за чаяния воскресения мертвых меня судят"».

Он был не только римским гражданином, но и принадлежал к фарисейскому сословию. Второй туз вылетел из рукава и лёг на стол. И очень вовремя.

«Когда же он сказал это, произошла распря между фарисеями и саддукеями, и собрание разделилось. Ибо саддукеи говорят, что нет воскресения, ни Ангела, ни духа; а фарисеи признают и то и другое».

Появился шанс избежать суда синедриона, что и требовалось доказать. Павел выигрывал партию. Пока.

«Сделался большой крик; и, встав, книжники фарисейской стороны спорили, говоря: "Ничего худого мы не находим в этом человеке"».

Синедрион превратился в базар — этого Павел и добивался. В таком хаосе ни о каком суде не могло быть и речи.

«Но как раздор увеличился, то тысяченачальник, опасаясь, чтобы они не растерзали Павла, повелел воинам отвести его в крепость».

Иаков был огорчён — Павел остался жив. А сам Павел ночью получил очередное указание.

«Дерзай, Павел, ибо как ты свидетельствовал в Иерусалиме, так надлежит тебе свидетельствовать и в Риме».

О Риме Павел давно говорил, но моральная поддержка ему не помешала.

«С наступлением дня некоторые иудеи заклялись не есть и не пить, доколе не убьют Павла. Было же более сорока, сделавших такое заклятие».

Теперь ему точно не было смысла оставаться в Иерусалиме. Заговорщики пришли к первосвященникам и предложили план убийства Павла.

«Нынче же вы с синедрионом дайте знать тысяченачальнику, чтобы он завтра вывел его к вам, как будто вы хотите точнее рассмотреть дело о нем; мы же, прежде нежели он приблизится, готовы убить его».

Об этом замысле узнал племянник Павла. Мальчишка побежал в крепость и предупредил дядюшку о заговоре. Павел попросил его сходить к тысяченачальнику и рассказать всю историю ещё раз.

Тысяченачальник внимательно выслушал племянника Павла и посоветовал ему помалкивать. Сам же снарядил отряд воинов и приказал им отконвоировать Павла в Кесарию. И написал письмо тамошнему правителю Феликсу.

«Клавдий Лисий достопочтенному правителю Феликсу — радоваться. Сего человека иудеи схватили и готовы были убить; я, придя с воинами, отнял его, узнав, что он римский гражданин. Потом, желая узнать, в чем обвиняли его, привел его в синедрион их и нашел, что его обвиняют в спорных мнениях, касающихся Закона их, но что нет в нем никакой вины, достойной смерти или оков.

А как до меня дошло, что иудеи злоумышляют на этого человека, то я немедленно послал его к тебе, приказав и обвинителям говорить на него перед тобою. Будь здоров».

Так Клавдий избавился от головной боли. Феликс внимательно прочитал письмо и спросил Павла, откуда он родом. Узнав, что из Киликии, он постановил рассмотреть его дело после прихода обвинителей из Иерусалима. И заключил его в иродовой претории под стражу.

Ирод умер, но его претория осталась! И самое главное — в Кесарии находился Пётр.

«Через пять дней пришел первосвященник Анания со старейшинами и с некоторым ритором Тертуллом, которые жаловались правителю на Павла».

Феликс вызвал Павла. Слово для обвинения почему-то взял Тертулл, а не первосвященник. Ритор — профессиональный оратор, которого нанял Анания.

То ли первосвященник не знал латыни, то ли Феликс не знал еврейского языка, но факт остается фактом — обвинение огласил человек, не имеющий отношения к делу.

Тертулл взялся за дело. Его речь была хорошо продуманной и логически выстроенной. И не очень большой.

«Всегда и везде со всякой благодарностью признаем мы, что тебе, достопочтенный Феликс, обязаны мы многим миром, и твоему попечению благоустроением сего народа. Но, чтобы много не утруждать тебя, прошу выслушать нас кратко, со свойственным тебе снисхождением.

Найдя сего человека язвою общества, возбудителем мятежа между иудеями, живущими во вселенной, и представителем Назорейской ереси, который отважился даже осквернить храм, мы взяли его и хотели судить по нашему Закону. Но тысяченачальник Лисий, придя, с великим насилием взял его из рук наших и послал к тебе…»

Павел осквернял храм? Формальным предлогом его ареста было обвинение в том, что он ввёл туда нескольких греков, сопровождавших его в Иерусалим.

Скорее всего, он этого не делал, ведь, в этом случае, вместе с ним схватили бы и его спутников.

Выслушав обвинителей, Феликс предоставил слово Павлу. Апостол оказался не менее красноречивым.

«Зная, что ты многие годы справедливо судишь народ сей, я тем свободнее буду защищать мое дело. Ты можешь узнать, что не более двенадцати дней тому, как я пришел в Иерусалим для поклонения.

И ни в святилище, ни в синагогах, ни по городу они не находили меня с кем-либо спорящим или производящим народное возмущение, и не могут доказать, в чем теперь обвиняют меня».

Ловко. Павел выводил вопрос из-под иудейской юрисдикции, ему нужно было дать понять Феликсу, что синедрион не может рассматривать его дело. Нужно было упомянуть и пункт об осквернении храма.

«При сем нашли меня очистившегося в храме не с народом и не с шумом. Это были некоторые асийские иудеи, которым надлежало бы предстать пред тебя и обвинять меня, если что имеют против меня».

Вот так, главное обвинение было объявлено несостоятельным. Что было делать Феликсу? Он поступил очень осторожно, а главное, мудро.

«Выслушав это, Феликс отсрочил дело их, сказав: "Рассмотрю ваше дело, когда придет тысяченачальник Лисий"».

На самом деле Феликс не собирался ничего решать. Он повелел содержать Павла под стражей, но со всяческими послаблениями. Стал частенько захаживать к нему в камеру, да не один, а со своей женой, иудейкой.

Он якобы хотел изучить христианство. Отсрочка затянулась на два года — сорок человек умерли от голода, не имея возможности выполнить свою клятву.

А что же Пётр? Ведь он находился здесь, в Кесарии. Неужели он ничего не предпринял?

Выполнение их с Павлом плана срывалось, можно было поискать другие пути его реализации. Мы можем вычислить действия Петра через реакцию Феликса.

«Притом же надеялся он, что Павел даст ему денег, чтобы отпустил его».

Вот. Феликс ждал денег, а это значит, что Пётр сделал к нему подход, чтобы выкупить Павла. А потом передумал. Возможно, изменилась ситуация в самой церкви. Или он выжидал.

«Но по происшествии двух лет на место Феликса поступил Порций Фест».

Феликса, видимо, уволили за взятки.

Фест, приняв должность в Кесарии, поехал в Иерусалим. Первосвященники и иудейская знать решили сделать вторую попытку.

«Тогда первосвященники и знатнейшие из иудеев явились к нему с жалобою на Павла и убеждали его, прося, чтобы он вызвал его в Иерусалим; и злоумышляли убить его по дороге».

Речь уже не шла о суде или справедливости — им просто нужно было убить этого человека. Любой ценой. Фест не пошёл у них на поводу.

«Итак, — сказал он, — которые из вас могут, пусть пойдут со мною, и если есть что-нибудь за этим человеком, пусть обвиняют его».

Иудеи опять пришли в Кесарию. Ситуация повторилась — как и два года назад, первосвященники не смогли предъявить Павлу ни одного серьёзного обвинения.

Апостол в своё оправдание сказал: «Я не сделал никакого преступления ни против Закона Иудейского, ни против Храма, ни против кесаря».

Дело зашло в тупик. Фест спросил: «Хочешь, я отведу тебя в Иерусалим, и мы проведем суд там?» Конечно же, Павел этого не хотел.

«Я стою перед судом кесаря, где мне и следует быть судиму. Иудеев я ничем не обидел, как и ты хорошо знаешь. Требую суда кесарева».

Наконец-то Павел получил возможность выложить свой главный козырь. Он, римский гражданин, имел право требовать императорского суда. А это означало поездку в Рим.

«Тогда Фест, поговорив с советом, отвечал: "Ты потребовал суда кесарева, к кесарю и отправишься"».

Значит, всё было не зря.

Примерно в это же время в Кесарию прибыл царь Агриппа, чтобы поздравить Феста с назначением на должность. Фест решил воспользоваться случаем и представить царю мятежного апостола.

Подождите, какой Агриппа? Ну, Агриппа, сын того Ирода Агриппы, которого съели черви.

Ох уж эти библейские Ироды. Славная династия. Один избивал младенцев, разыскивая Христа, другой отрезал голову Иоанну, третий отрезал голову Иакову.

И вот, их славный потомок сидел в зале суда претории и с интересом рассматривал дело Павла, который уже успел стать легендой.

Фест кратенько обрисовал суть дела.

«Здесь есть человек, оставленный Феликсом в узах, на которого с жалобою явились первосвященники и старейшины иудейские, требуя осуждения его. Я отвечал им, что у римлян нет обыкновения выдавать какого-нибудь человека на смерть, прежде нежели обвиняемый будет иметь обвинителей налицо и получит свободу защищаться против обвинения…

Когда же его привели сюда, то я повелел привести того человека… Обступив его, обвинители не представили ни одного из обвинений, какие я предполагал; но они имели некоторые споры с ним об их Богопочитании и о каком-то Иисусе умершем, о Котором Павел утверждал, что Он жив…»

Дело выглядело так, будто Павел — обыкновенный сумасшедший, на которого ополчились первосвященники, но которому хватило ума потребовать суда кесаря.

Агриппа пожелал лично увидеть узника и Фест на завтра назначил разбирательство.

На следующий день Агриппа со свитой прибыл в судебную палату. Фест приказал привести Павла. Когда апостола ввели, Фест коротко представил его присутствующим.

«Царь Агриппа и все присутствующие с нами мужи! Вы видите того, против которого всё множество иудеев приступали ко мне в Иерусалиме и здесь кричали, что ему не должно более жить.

Но я нашел, что он не сделал ничего, достойного смерти; и как он сам потребовал суда у Августа, то я решился послать его к нему.

Я не имею ничего верного написать о нем государю; посему привел его пред вас, и особенно, пред тебя, царь Агриппа, дабы, по рассмотрении, было мне что написать. Ибо, мне кажется, нерассудительно послать узника и не показать обвинений на него».

Фест давал понять, что сам такие решения принимать не собирается. В самом деле, в чем можно было обвинить Павла. с точки зрения римского права?

С другой стороны, первосвященники требовали его смерти, а это — дело нешуточное.

Агриппа дал слово апостолу. Павел проникся важностью момента и продемонстрировал чудеса красноречия.

«Царь Агриппа! Почитаю себя счастливым, что сегодня могу защищаться перед тобою во всем, в чем обвиняют меня иудеи, тем более, что ты знаешь все обычаи и спорные мнения иудеев. Посему прошу тебя выслушать меня великодушно…»

Неплохое начало. Далее Павел описал свою жизнь, фарисейскую юность, лихие разборки с христианами и, наконец, дошёл до своего видения возле Дамаска.

«Поэтому, царь Агриппа, я не воспротивился небесному видению, но сперва жителям Дамаска и Иерусалима, потом всей земле Иудейской и язычникам проповедовал… За это схватили меня иудеи в храме и покушались растерзать…»

Фест вмешался в процесс.

«Безумствуешь ты, Павел! Большая ученость доводит тебя до сумасшествия».

Ему нужно было убедить присутствующих в психической болезни Павла.

«Нет, достопочтенный Фест, — сказал он, — я не безумствую, но говорю слова истины и здравого смысла. Ибо знает об этом царь, перед которым и говорю смело. Я отнюдь не верю, чтобы от него было что-нибудь сокрыто; ибо это не в углу происходило. Веришь ли, царь Агриппа, пророкам? Знаю, что веришь».

Павел разыграл национальную карту. Он обратился к Агриппе, как иудей к иудею. А иудейские цари всегда прислушивались к пророкам, не считая их сумасшедшими. Он намекал на то, что сам является пророком, но не идиотом. Агриппа его понял.

— Ты никак меня в христианство решил обратить, — усмехнулся он.

— Я молил бы бога, чтобы не только ты, но и все присутствующие обратились, — ответил Павел с улыбкой.

Царь посовещался с придворными и принял решение.

«И сказал Агриппа Фесту: "Можно было бы освободить этого человека, если бы он не потребовал суда у кесаря". Посему решился правитель послать его к кесарю».

У них получилось! Павел ехал в Рим, минуя запрет Клавдия. Он ехал туда за государственный счёт, что немаловажно.

«Мы взошли на Адрамитский корабль и отправились... С нами был Аристарх, македонянин из Фессалоники».

Как быстро среагировал Пётр. Два года волокиты, а жизнь не стояла на месте, ему нужно было текучкой заниматься, но. как только Агриппа принял решение об отправке Павла, Пётр тут же подсадил ему спутников — грека Тимофея и македонянина Аристарха.

И тот, и другой могли въехать в Рим беспрепятственно — вот такой десант. Теперь организация могла иметь в Риме двух апостолов и одного приближённого.

Лука был хорошим беллетристом, его описания поездки в Рим захватывают.

«На другой день пристали к Сидону; Юлий, поступая с Павлом человеколюбиво, позволил ему сходить к друзьям и воспользоваться их усердием...»

Юлий — это сотник, начальник конвоя.

Конвоирование Павла было чисто номинальным мероприятием. У «друзей» апостол смог перегруппироваться, запастись деньгами и наметить порядок действий. В целом поездка проходила приятно. Если не считать переменчивой погоды.

«Медленно плавая многие дни и поравнявшись с Книдом, по причине неблагоприятного нам ветра, мы подплыли к Криту при Салмоне... А как пристань не способна была к перезимованию, то многие давали совет, чтобы дойти до Финика, и там перезимовать...

Подул южный ветер и они, подумавши, что уже получили желаемое, отправились и поплыли поблизости Крита... Но скоро поднялся против него ветер бурный, называемый эвроклидон. Корабль схватило так, что он не мог противиться ветру, и мы носились, отдавшись волнам...

Мы едва могли удержать лодку. Поднявши ее, стали употреблять пособие и обвязывать корабль; боясь же, чтобы не сесть на мель, спустили парус и таким образом носились... На другой день, по причине сильного обуревания, начали выбрасывать груз... А на третий мы своими руками побросали с корабля вещи...»

Дело шло к кораблекрушению. Всех охватила паника — кроме Павла. Он заявил, что все спасутся на каком-нибудь острове, но корабль, может статься, придётся бросить. Павел был большим оптимистом, чего не скажешь о членах экипажа.

Когда корабль понесло к какому-то острову, морячки вдруг решили, что пора уходить с корабля по-английски. Они тихонечко начали спускать с носа шлюпку, делая вид, что ставят якоря. Павел их манипуляции заметил. И принял меры.

«Когда же корабельщики хотели сбежать с корабля и спускали на море лодку, делая вид, будто хотят ставить якоря с носа, Павел сказал сотнику и воинам: если они не останутся на корабле, то вы не можете спастись. Тогда воины отсекли веревки у лодки и она упала».

Радикально, ничего не скажешь.

«Было же всех нас на корабле двести семьдесят шесть душ».

Так это был настоящий крейсер! А ещё я заметил, что описания стихийных бедствий давались Луке особенно хорошо — пожары, шторма, землетрясения были для него источником настоящего вдохновения.

«Когда настал день, земли не узнавали... И поднявши якори, пошли по морю, и развязавши рули и поднявши малый парус по ветру, держали к берегу... Попали на косу и корабль сел на мель: нос увяз и остался недвижим, а корма разбивалась силою волн...

Воины согласились было умертвить узников, чтобы кто-нибудь выплыв, не убежал... Но сотник, желая спасти Павла, удержал их от сего намерения и велел умеющим плавать первым броситься и выйти на землю...

Прочим же спасаться, кому на досках, а кому на чем-нибудь от корабля. И таким образом все спаслись на землю».

Желание воинов «умертвить узников» понятно. А вот. желание сотника вызывает подозрение.

Остров назывался Мелит.

«Иноплеменники оказали нам немалое человеколюбие».

Управлял островом наместник по имени Публий.

«Он принял нас и три дня дружелюбно угощал».

Нет, не зря Павел посетил «друзей» в Сидоне. Сотник его спасает, наместник закатывает пьянку на три дня в честь высокого гостя. Организация — что тут скажешь...

Брат наместника маялся животом. Ещё бы — так налегать на еду... «Ешь три часа, а в три дня не сварится».

Но Павел его вылечил. Возложил руки на живот, промассировал и у паренька перистальтика заработала, как часики.

«И оказывали нам много почести и при отъезде снабдили нужным».

Хорошие были ребята, эти римляне. Душевные такие.

«Через три месяца мы отплыли на Александрийском корабле, называемом Диоскуры».

Они не сильно торопились. Будто и не на «суд кесаря» ехали. Заехали в Сиракузы, погостили там три дня. Потом заглянули в Путеол, где «нашли братьев и были упрошены пробыть у них семь дней».

Погостив недельку у «братьев», двинули на Рим.

«Тамошние братия, услышавши о нас, вышли нам навстречу до Аппиевой площади и трех гостинниц. Увидев их, Павел ободрился».

Встречали их с помпой.

Остальных заключённых передали в тюрьму, а Павлу разрешили жить в гостинице и приставили к нему солдата для охраны.

«Через три дня Павел созвал знатнейших из Иудеев».

Стоп. Дело происходит в Риме, не так ли? А как же запрет Клавдия? Может, не было никакого запрета?

Да нет, поговаривают, что был. Может, всё дело в слове «знатнейшие»? Ведь знатнейших запреты могут и не касаться.

И последний вариант — этот эпизод Лука сочинил. Он любил иногда пофантазировать.

Мне кажется, что так оно и было. В самом деле: разве смог бы апостол Павел, которого в Иерусалиме первосвященники чуть на куски не порвали, вот так просто взять и созвать знатнейших иудеев?

Щёлкнуть пальцами и всё — все знатнейшие из римских иудеев сбежались бы к нему на цырлах... Да и разговор у них очень странный получился.

Павел рассказал о том, что первосвященники хотели его убить, но римская власть не нашла в нём вины и хотела отпустить на волю, но обиженный апостол потребовал суда у кесаря, и вот он здесь, но это не потому, что он имеет что-то против иудеев, а токмо справедливости ради.

Иудеи, в свою очередь, заверили его, что ничего не знают ни о его учении, ни о нём самом, что маловероятно, ведь те, кто встречали его на Аппиевой площади, как-то же узнали о его приезде.

Потом иудеи попросили просветить их по поводу нового учения, но, услышав о Царстве Божием, потеряли к Павлу всякий интерес и начали расходиться, а он вслед кричал им, что будет проповедовать среди язычников, ибо ему так Христос сказал. Запутанная история.

«И жил Павел целых два года на своем иждивении, и принимал всех, приходивших к нему».

Вот так, на своём иждивении. А суд? А как же суд у кесаря?

Скорее всего, суда не было. Ведь Павел потребовал его, так? Сам потребовал, сам и отказался. Ему же надо было в Рим попасть. Он в него попал, а остальное — детали.

«Проповедовал Царство Божие со всяким дерзновением невозбранно».

Дерзновение. Самое подходящее слово для Павла.

Таковы «Деяния апостолов», хотя мне кажется, что этому произведению Луки больше подошло бы название «Жизнь Павла».

X