Крестовый поход

Рубрика: Книги

Книга Иова

Иов был непорочным и богобоязненным середняком, который жил в земле Уц. Что за земля? Какая разница?

У Иова было 7 сыновей и 3 дочери. И 7 тысяч овец, 3 тысячи верблюдов, 1 тысяча волов, 500 ослиц. И много слуг. Именно в такой последовательности.

Иов был самым знаменитым человеком на Ближнем Востоке. Чем же он был знаменит?

Его сыновья поделили 7 дней недели — в каждый из дней кто-то из них устраивал в своём доме грандиозную попойку, на которую приглашал своих братьев и сестёр. Как видно, жилось им тяжело.

Попробуйте попить водочку каждый день — и вы поймёте, что эти парни были сделаны из крутого теста.

Иов каждый день спрашивал: всё ли у вас путём, дети мои? Дети отвечали: а как же! Папа удовлетворённо кивал головой.

В это время у бога случился диспут с сатаной. Бог начал хвастаться Иовом — какой он богобоязненный и праведный. Сатана в ответ заржал: «При таком бытовом благополучии, сударь, любой будет богобоязненным».

Бог задумался. «Вот, что — ты отними у него всё это, я разрешаю. И посмотрим, останется ли он в моём стаде».

Так на небесах заключили сделку. Сатану долго упрашивать не пришлось. В тот же день на стада Иова напали враги. Весь скот угнали, а пастухов перебили.

Дом, в котором без просыпу выпивали все детки нашего праведника, завалился молодым пьяницам на голову. Все погибли под брёвнами.

Иов почесал затылок. Да-а! Вчера у него ещё было всё, а сегодня уже нет ничего. Что делать? Ничего. Что тут поделаешь? Судьба. Хорошо, хоть сам живой — и за то спасибо, боженька.

Бог победоносно глянул на сатану. Тот пожал плечами. «А что ему сделалось? Ничего. Он-то ведь целым остался».

Бог предложил ещё пари. «Наведи на него болячку, какую захочешь. Посмотрим — останется ли он в моём стаде».

Сатана взялся за дело. Иов покрылся струпьями от кожно-венерических болезней. Но не унывал. Смастерил себе скребок из черепицы и принялся чистить кожные покровы, присыпая очищенные места пеплом.

За этим занятием его застала супруга, которой повезло остаться в живых. Настроение у неё было так себе (ещё бы!), и теперь её прорвало.

— Плюнь ты на это дело, старый дуралей! И на бога своего наплюй, раз он такие вещи с хорошими людьми вытворяет.

— Не могу. Он же мой бог. Как на него плевать?

— Тьфу на тебя.

И ушла.

Три друга решили навестить нашего праведника. Увидев его, не узнали. А, узнав, расплакались, как дети, порвали на себе бельишко и вообще — расстроились.

На седьмой день у Иова кончилось терпение. Он открыл пасть и понёс. Проклял день, когда он родился, и весь белый свет в придачу. Орал благим матом, изливая душу. Проклял всё, что можно было проклясть.

Его эмоциональный всплеск испугал даже друзей, которые целую неделю горевали вместе с ним, валяясь в пыли. Один из них, вытерев глаза, начал успокаивать Иова.

— Нет, не загибай так крутенько, браток. Эко ты разогнался — «зачем я на свет народился»! Ты говори, да не заговаривайся. На земле хватает уродов, которые умирают, так и не дожив до мудрости. А ты дожил.

Зачем отворачиваешься от бога? Разве может человек быть более праведным, чем его творец? Молись, братан! Пока есть тот, кто может ответить, зови!

Тут можно прерваться. Иисус не был пионером, когда сказал «стучите — и вам отворят».

Друг Иова по имени Елифаз сказал это намного раньше. И намного глубже.

Ещё раз: «взывай, пока есть тот, кто может ответить». Это круче. Не надо искать дверей. Если есть дверь, то уж наверняка внутри кто-то сидит. Есть гарантия.

А тут — без дверей. Никаких гарантий. Достаточно знать, верить, что где-то есть тот, кто услышит. Этого хватает.

Это — одно из самых религиозных мест в библии. Это действительно поэзия. Речь этого друга — жемчужина, которую нужно оценить.

Глупца губит его гнев, а тупицу — его раздражение.

Глупец стал хозяином жизни — я проклял его.

Его дети не увидят счастья

Их будут бить прямо у ворот дома, и никто за них не заступится

Весь его урожай съедят бродяги, а имущество разворуют негодяи.

Горе не растёт из земли, беда не из пыли приходит.

Человек рождается, как искра, и стремится ввысь — сквозь страдания

Я бы отдался богу — целиком. Доверился бы ему.

Он столько всего успевает. И до меня дойдут его руки.

И ты доверься. Судьбу не переломаешь, а, отдавшись ей — всего добьёшься.

А чего не добьёшься — то не твоё.

Есть чудесная японская притча. Молодой самурай ехал на пароме с женой через пролив. Паромчик был утлый, разыгралась буря. Посудина черпала бортом и грозила развалиться на куски.

Все пассажиры, а заодно и команда, страшно переполошились, начали метаться, кричать, звать на помощь. Самурай оставался невозмутимым. Поражённая жена спросила его:

— Почему ты так спокоен? Мы вот-вот пойдём ко дну.

Муж выхватил меч и приставил его к горлу своей возлюбленной. Она не шелохнулась.

— Почему ты не боишься? Ведь клинок у твоего горла!

— Как я могу бояться? Этот меч в твоих руках — нет причин для опасений.

Самурай вложил меч в ножны.

— Этот меч в моих руках, а эта лодка — в руках моего бога.

Об этом и речь.

Иов выслушал своего друга.

— Я всё это понимаю. Но терпеть уже мочи никакой нет. Да сколько же можно! Больно! Я ж не каменный, не железный. Тело — слабая штука и очень уязвимая. Вам, друзья мои, легко говорить, но мне очень тяжело слушать.

Что вы меня утешаете! Я хоть раз просил вас о чём-то низком — заплатить мои долги, защитить меня от разбойников? Ни разу! Я чист! Никогда не врал, и сейчас не совру. Что вы слова красивые говорите! Что вы совестите меня! Попробуйте моей каши, а потом посмейте мне сказать хоть слово.

Взвесьте мои речи и ваши, только честно.

Увидите — правда за мной.

Взгляните на нашу жизнь.

Чем человек отличается от наёмника? Ничем.

И тому, и другому назначен его срок.

И тот, и другой ждёт конца этого срока.

Что мне осталось? Суетные дни и бессонные ночи.

Моё тело стало одним сплошным гнойником.

Моя жизнь подобна дуновению ветра.

Пух! — и нет меня. Вы даже моргнуть не успеете.

Поэтому — не нужно меня останавливать, понятно?

Я буду ругаться, потому что мне больно, чёрт возьми!

Что я, зверь дикий, что вы тут меня сторожите?

Лягу на смертное ложе и уплыву потихоньку —

И вы меня не удержите!

Надоела мне жизнь, особенно, такая.

Достало уже всё!

Не надо меня подбадривать.

В разговор вступил второй дружок.

— Что ты пылишь, Иовушка? Прямо вентилятор, а не человек. Ничего в этом мире просто так не происходит. Если на твоих детишек беспутных кровля обвалилась — значит, было, за что.

Если же ты сам чист душой, то молись — и всё у тебя будет хорошо. Хорошему человеку ничего не грозит. А вся возня вокруг него — суета сует. Нет ничего постоянного.

Обопрёшься о дверной косяк, а он возьмёт и развалится, ещё и сверху балочкой пристукнет. Не опирайся, мил человек, не доверяй опорам — самому стоять надо.

Доверяй опыту предков твоих, ибо личного опыта не хватит — наша жизнь слишком коротка, чтобы понять происходящее. Они тебе скажут, что трава без ветра не колышется, а тростник без влаги не растёт.

У всего есть своя причина. Кто от бога отворачивается, тот подобен растению с подсечёнными корнями — засыхает.

Даже на камнях растут деревья — сплетаются корнями с валунами так, что трактором не вырвешь это деревцо, хоть оно и маленькое. Таков и человек, с которым бог, ибо вера и есть наши корни в этом мире.

Гм. Иисусовы притчи о зерне при дороге и доме на песке, оказывается, тоже имеют длинную историю. У Иова, между прочим, образы более сочные. Продолжим.

Иов и на этот раз ответил, не стал молчать.

— Кто переспорит бога? Есть ли в этом смысл? Он делает многое, он делает всё, и сразу же забывает о сделанном. (Это уже даосизм чистой воды, но, до чего прекрасен!)

Бог пройдёт передо мной, и я его не увижу, не замечу, не услышу. Он делает, что хочет. И никто не сможет спросить с него за содеянное. Ему нет нужды сдерживать свой гнев — перед кем бы то ни было. Тем более — я ему не истец. И всё-таки...

Он превратил мою жизнь в муку. Довёл мои страдания до предела. Бомбит меня раз за разом — не даёт передохнуть. За что? Я обижен на него. У нас междусобойчик. Но как нам разобраться? Силой, дуэлью? Моя сила против его мощи — смешно говорить.

Судом? Кто сведёт меня с ним? И что это будет за суд? Если я начну оправдываться, то окажусь виновным, ибо оправдываюсь. Если я невиновен, то ему ничего не стоит сделать меня виноватым.

Глупые разговоры. Я невиновен, моя душа чиста. Мне не в чем себя упрекнуть, и страдаю я без вины. Поэтому и проклинаю эту жизнь и плюю на неё, ибо она несправедлива.

Так не должно быть, но так есть. А я не согласен! Не могу с этим мириться! Поэтому — хулю бога, и буду хулить!

Я правду говорю — Он губит невиновных, мучает праведных! И смеётся над их страданиями! Вот, гад!

А кто правит суды, кто соблюдает справедливость на земле? В судах заседают подлецы. И кто в этом виноват? Он и виноват, больше некому!

Жизнь моя приближается к концу, и бег её убыстряется. Что мне терять?

Вот, что я мог бы сказать богу прямо в глаза. И что, он признал бы меня невиновным? Да никогда в жизни! Но он не человек, которому я могу предъявить иск. Как мне с ним судиться? Нет такого посредника — не о чем говорить.

Отвлечёмся. Сегодня посредников хватает. Не то, что в былые времена. Сегодня есть, кому представлять наши интересы перед Хозяином. Это крепкие, упитанные, жизнерадостные мужички. Быть посредником — их профессия.

Они изучают умные книжки, они говорят, что мы можем на них положиться. Мы приходим в последней чистой рубахе, зажав в кулаке горсть последней меди — с надеждой в сердце. Надежда — всё, что у нас есть. У этих ребят есть немножко больше.

Они приезжают на иномарках, заходят в храм, сыто отдуваясь, благосклонно берут у нас наши медяки и снисходительно слушают нас, наклонив голову. И говорят, чтобы мы отчитались перед ними о своих грехах. Грехи должны быть, ибо человек грешен по природе своей.

Но ничего — эти ребята за нас помолятся. Каяться — не перед богом, а перед попом. И молиться будет поп, а не мы. Наше дело маленькое — сдать пожертвование. Об остальном есть, кому позаботиться.

Да. Христос был мягким человеком — он всего лишь использовал бич. Вот интересно, что бы сделал Иов с любым из сегодняшних попов? Или, предположим, Иоанн Креститель?

Вернёмся к Иову.

А Иов продолжал говорить.

— Мне такая жизнь опротивела. Я скажу богу так: «не надо меня обвинять, лучше скажи, за что ты так прессуешь меня? В чём моя вина? За что ты позволяешь, чтобы меня судили плохие люди? Разве ты не видишь, что творишь? Или глаз твой замылился?

Как он мог замылиться — разве у тебя глаза, как у человека? Разве ты подвержен человеческим слабостям? Если нет, то зачем ты выискиваешь во мне грехи, доискиваешься недостатков? Не пристало богу заниматься такой ерундой.

Ты поступаешь несправедливо, а ведь нет никого, кто мог бы меня защитить от твоего беззакония.

Вспомни — ты же меня создал, вылепил, вымесил. Забыл? Я же дитя твоё! И когда ты меня творил, то знал, что ни один мой грех не останется без твоего внимания. Ты это знал. И я это знал! А что теперь? Посмотри, что ты наделал!

Если я виноват, то нет мне оправдания. Если же я невиновен, то у меня нет и надежды. Ты же — последняя инстанция! Кто рассудит? Кто восстановит справедливость? Больше некому...»

Представляете, каково было богу всё это выслушивать? Наверняка ему стало жутко неудобно — ведь он крепко подставил Иова, сделал его ставкой в своих играх с сатаной. Иов имел право говорить такие обидные слова. Даже богу. Продолжим.

Приятель Иова по имени Софар начал приводить свои аргументы.

— Того, кто много говорит, очень трудно переспорить, но разве это значит, что он прав? В многословии редко кроется истина.

Ещё одно зерно, настоящее. Чжуанцзы высказался по этому поводу схожим образом. Идея витала в воздухе. Но о Чжуанцзы в другой раз. Вернёмся к мудрому Софару.

— Ты говоришь, Иовушка, что прав перед богом, который крепко обидел тебя. Как ты думаешь, если бы он открыл тебе хотя бы половину своей мудрости, не сломался бы твой хребет от такого груза?

Если же ты выдержал свои испытания и до сих пор жив, то не кажется ли тебе, что не так уж они и велики, эти испытания?

Своим жалким умишкой сможешь ли ты познать бога? Сможешь ли ты исследовать его? Не является ли глупцом человек, который берётся за такое исследование?

Ведь бог выше небес и глубже преисподней — как ты можешь его постичь? Как ты можешь его оценить? Как ты можешь его судить?

Со своими обвинениями ты похож на глупого осла. Самое разумное для тебя — открыть своё сердце для бога, и оно наполнится благодатью.

Спор явно затягивался. Иов не преминул парировать выпад. Ведь даже плохо спорить — лучше, чем хорошо отскребаться от коросты.

— Вы думаете, что только у вас мудрость, а остальные просто погулять вышли? Я не глупее вашего, между прочим. Не глупее и ничем не хуже. А, может быть, и лучше, ведь я праведник. А теперь я стал посмешищем для окружающих. Что в этом хорошего?

Грабители спят спокойно, богохульники в ус не дуют, а праведник гноем истекает. Что в этом естественного? Это абсолютно ненормально. Звери живут естественно, птицы летают по ветру, и только я — во всём белом.

Кто сомневается в том, что эта несправедливость — божий промысел? Всё происходит своим порядком. Ухо слышит, глаз видит, а язык вкушает. Старики мудры, долгожители умны, а бог всеведущ и всемогущ. Так должно быть. Так и есть — за исключением моей судьбы.

Я видел всё, что мне показывали, и слышал всё, что мне говорили — не хуже вас, друзья мои. Но я хотел бы поспорить не с вами, а с богом. Ибо кто вы такие? Болтуны и бездарные целители. Лучше для вас было бы просто молчать и не открывать пасть — сошли бы за умных. Но вы не удержались.

А теперь выслушайте меня, раз уж вы затеяли этот глупый разговор. Стоило ли вам врать — даже из благих побуждений? Нужно ли было так из-за него спорить — чтобы показаться лояльными перед ним? Что будет, когда он решит вас проверить, а не меня?

Вам мало не покажется, уж вы мне поверьте. И провести его так, как обманывают человека, вам не удастся. И он накажет вас, и поделом, ибо вы двуличны. Ваши сердца холодны, как пепел, а ваша вера не поможет вам, ибо она — как глиняные ноги для колосса.

Как вы не подумали, не поразмыслили — прежде, чем влезать в такую авантюру? Оно вам было надо?

Слушайте меня, сосунки! Мне пожить — два раза икнуть осталось. Мои слова имеют другой вес, чем ваша болтовня. Зачем мне вешаться — у меня есть убийца, всем киллерам киллер! Перед ним я хочу отстоять правоту своих поступков.

Я хочу знать, что всё сделал правильно в своей жизни. И это меня оправдывает, но не вас, ибо лицемеры и двурушники через эту процедуру не пройдут. Меня последний суд абсолютно не пугает — я ни в чём не виноват. А вам есть, о чём подумать.

Слушайте меня, я сказал! Я затеял тяжбу и я прав. Кто может меня оспорить? Мне скоро помирать. И я говорю не вам, а Ему:

— Господи, не делай со мной двух вещей, и я опять повернусь к тебе лицом. Первое — прекрати меня мучить. Второе — прекрати меня пугать. И тогда можешь спрашивать — я отвечу. Или я спрошу, а ты отвечай.

Много у меня пороков и грехов? Покажи мне хоть один! Не можешь. Зачем же отворачиваешься от меня? Не слишком ли я мал для твоего гнева? Это, как буре с пылинкой воевать. Ты меня, как волк овцу, загоняешь. Зачем такие усилия?

Иов был истинно религиозным человеком. Этих людей можно отличить по одному простому качеству — они любят своего бога. И говорят ему иногда очень обидные вещи. Так бывает между близкими.

Во все времена таких людей было очень мало. Но они были. А вот в наше время, сдаётся мне, их уже не осталось. Они вымерли, как динозавры.

Когда умирают такие люди, умирает их бог. Не потому ли старик Фридрих кричал: «Бог умер!»?

«Человек, рождённый женою, краткодневен и пресыщен печалями: как цветок, он выходит и опадает; убегает, как тень, и не останавливается...»

Раз уж ты решил, что человек грешен изначально, то так тому и быть. Если уж ты отмерил каждому свой срок, то зачем вмешиваться? Дай ему отбыть его спокойно. Ведь, нанимая батрака на день, мы не мешаем ему работать, а даём потрудиться до захода солнца — по уговору.

Пусть отработает свой срок спокойно. Ты же, дав возможность вести мне праведную жизнь, начинаешь вмешиваться в процесс и наваливаешь на меня то, что наваливают на грешников. Это нехорошо, как мне кажется, хоть ты и бог.

Наша жизнь одноразова. Если срубить дерево, то у него хотя бы есть возможность возродиться. Если же срубить человека, как меня, например, то никакой надежды не остаётся — я распадусь на атомы, и всё закончится для меня.

Если же ты срываешь на мне своё плохое настроение, то нельзя было бы меня куда-нибудь спрятать на то время, пока тебе белый свет не мил? При чём тут я? А так, ты бы отгневался своё, а потом спросил: «Где ты, Иовушка?».

А я бы выглянул из своей норки цел и невредим «Вот он я, Господи!». И всё у нас было бы путём. А так смотри, какая фигня получилась.

Елифаз опять не согласился.

— Иовушка, послушай меня. Мудрец не станет болтать попусту, оправдываться и говорить лишнее. Это всё равно, что брюхо ветром набивать — брюхо толстое, а толку никакого. Да, ты стал храбрецом — потерял от горя страх и осмеливаешься препираться с богом.

Я тебя не виню. Длинный язык — вот твой главный обвинитель. Ты что, самый мудрый в округе? Может быть, ты родился ещё до исторического материализма, а бог у тебя в советчиках?

Что ты знаешь такого, чего не знаем мы? Ведь среди нас есть и старец, который твоему отцу в отцы годится.

Если бог пытается тебя утешить — это чего-нибудь да стоит. Но ты, заболев проказой, возгордился донельзя, смотришь на всех свысока, да так, что к тебе уже и на козе не подъехать.

Послушай меня, как я слушал стариков, которые многое повидали. Человек недолговечен, и в его короткой жизни очень мало радостей. Впору стать греховодником и поступать нехорошо. Но, и хороший и плохой — знают, что верёвочке недолго виться.

Как считаешь, кто ожидает своего конца с меньшим страхом — грешник или праведник? Не стоят ли чистая совесть и спокойный сон того, чтобы жить не по лжи? Даже если вознаграждения праведнику не будет, даже если грешник возрадуется, а праведник возрыдает — стоит ли оно того?

Иова этот разговор начал тяготить.

— Как вы все красиво говорите! У меня уже уши болят — вас слушать. И когда вы уже наговоритесь? Я тоже так умею. Был бы я на вашем месте — ещё красивее речи задвигал бы. Но я не на вашем месте. Это у меня кожа гниёт и отваливается заживо, а не у вас.

Побудьте в моей шкуре хоть минуту, а потом попробуйте повторить хотя бы одну из своих речей.

Дальше Иов начал повторяться. Опять рассказал, как ему плохо, и какой он хороший парень, а вот бог стал плохим парнем.

В спор вмешался Велдад и тоже начал восклицать: сколько уже можно спорить об одном и том же?

Сценка была ещё та: каждый из собеседников заглядывал остальным в глаза и вопрошал: сколько можно заниматься пустой болтовнёй? Пора прекращать это дело. А между тем, болтовня именно из этих реплик и состояла.

Тут и Елифаз подал голос. Сказал, что богу от человека никакой пользы нет, и быть не может, а посему самое лучшее, что он может сделать — это приносить пользу себе самому.

Ну, это уже что-то новое. Хороший ты или плохой — какая разница? Для бога — никакой. Ему от этого ни холодно, ни жарко. Станет праведник богу претензии ставить и на судьбу свою жаловаться — богу-то что?

Он не испугается таких претензий, не станет прятаться за шкаф в гостиной и говорить оттуда жалобным голосом «Я больше не буду».

Но не только этим хороша речь Елифаза. Он сказал ещё нечто.

— Иовушка, не такой уж ты праведник, каким прикидываешься. Бедным ты милостыню не подавал, вдов и сирот не защищал, а даже очень наоборот — ссуживал бедняков под большой процент, а потом отнимал у них последнее. Так что, грех тебе жаловаться.

И то правда, скажем мы. Одно поведение его зажравшихся деток чего стоит.

Так всегда было. Рассекают на чужих джипах с ворованными номерами, ёжиков на тротуарах давят, в прокуроров стреляют, на трёх работах числятся, а потом заявляют, что они бедные студенты и глубоко веруют в бога.

И папашки их туда же — проказой покрываются. Чем не Иовы?

А Елифаз продолжал.

— Ты не рви глотку, дорогой, бога всё равно не дозовёшься. По небу тучи ходят табунами — он тебя не видит. Да и недосуг ему разглядывать со своей высоты таких придурков, как ты. Так что, ты не напрягайся, а расслабься — и получай удовольствие.

Представь себе, что бог тебя любит — и живи радостно, даже если твои конечности будут на ходу отваливаться. Это же просто игра.

А Иову всё казалось, что есть какой-то секрет, что существует где-то чёрный ход, по которому можно добраться в тронный зал небесного хозяина и замолвить ему словечко за себя.

Взятку сунуть или подарок дорогой подарить. Если людям можно, то почему богу нельзя? Ведь мы же созданы «по образу и подобию» — так почему бы не попробовать?

И вот он плакался перед своими собеседниками, жаловался на то, что сколько не искал он служебный вход в царство небесное, а всё же не нашёл. Почему так? — недоумевал Иов.

Почему нет какого-то тотального контроля за бездельниками и недостойными, за злобными бедняками, за презренной голытьбой? Ведь творят, что хотят! Непорядок.

— Почему бедных грабят всегда, а богачей никогда? Почему хороших убивают, а злых восхваляют? Почему честных сажают в тюрьму, а воров сажают на троны? Почему?

Чем ты помог хоть одному слабому, как просветил хоть одного тупицу, насколько обогатил хоть одного нищего? Разве это по-божески?

Иов перевёл дух, и взялся за своих приятелей:

— А вы, пустозвоны, о чём языками молотите? Есть в ваших словах хоть какой-то смысл? Все знают, где можно найти золото, а где — серебро. Но кто знает, где можно найти мудрость? Где та пещера, в которой она спрятана?

Ну, это уже не похоже на речи человека, страдающего от проказы. Далее Иов делает совершенно неожиданный вывод:

— Мудрость человека в том, чтобы бояться бога, а его ум в том, чтобы избегать зла.

Стоило ли ради такого вывода огород городить?

Иов наконец-то оседлал новую тему. Его пробила ностальгия по старым добрым временам.

— Эх, были раньше денёчки! Когда-то и мы были рысаками! А я был рысаком, понятное дело.

Вернуть бы те времена! Бог меня любил, и я жил у него за пазухой — прямо подмышкой. «Пути мои обливались молоком». И устилались сыром. Я выходил на городскую площадь, как король. «И на площади ставил седалище свое». Да уж.

Молодые пацаны сразу прятались по норам, а старики принимали строевую стойку — при моём появлении. Князья затыкали свои пасти и заглядывали мне в рот. А у богачей прямо языки к нёбу присыхали — намертво.

Вот такой я был крутой мужик. Настоящий праведник — вам не чета.

«И сердцу вдовы доставлял я радость»!!!!!

Действительно, парень был, хоть куда.

«Сокрушал я беззаконному челюсти, и из зубов его доставал похищенное».

И серьёзный боец к тому же.

«После слов моих уже не рассуждали».

Куда уж тут. Ему есть, с чем сравнивать свою гнойную коросту, нашему праведнику.

Да, но он все-таки сравнивает.

— А сегодня! Вы посмотрите — во что я превратился! Надо мной даже ленивый посмеялся. Я теперь в изгоях — хуже бомжа. Да что говорить! Бомжи — князья по сравнению со мной.

Они плюют на меня — слюной. Смачно так. А я даже утереться не могу. Мне теперь всё страшно, всё больно, всё стыдно, всё ужасно.

«Я стал братом шакалам и другом страусам»!!!

Ух, ты! Шакалы — куда ни шло, но страусы... В Палестине...

Видно, крепенько взялись небесные спорщики за нашего героя — даже страусов ему доставили. Наверное, из Австралии. Или из Африки — это ближе. Хотя, для них — это ж не расстояние. Могли даже из Америки выписать.

«Завет я положил с глазами своими, чтобы не помышлять о девице».

Куда тебе, братан? Какие девицы? С такой-то внешностью — как у Фредди Крюгера. Да и женат ты, дружище. Нехорошо. Праведник называется.

Опять же, кто помышляет о девицах, устраивая разборки с богом?

Иов опять рассказал трём своим приятелям о том, какой он хороший паренёк, и приятели заткнулись. Им показалось, что он прав. Казалось бы, спор окончен — пора по домам. Но не тут-то было.

У бога объявился ещё один защитник.

Елиуй Варахилович «воспылал гневом» на Иова за то, что гниющий праведник «оправдывает себя выше, нежели бога».

Елиуй был самым молодым из присутствующих. Моложе Иова, и намного моложе трёх его собеседников. Он думал, что его дело телячье — помалкивать, когда старшие говорят. Но оказалось, что старики запороли дело — бог оказался в опасности.

— Эй вы, старые пни! Слушал я вас и диву давался. Как можно вести таким образом религиозный диспут! А где ваша партийная позиция? Али вы не иеговисты-саваофовцы? Стыдно!

Поэтому — заткнитесь все, и слушайте сюда! Именно отсюда будет проистекать.

Иов, старый хрыч, ты так красиво обвинил бога, но ты неправ. Куда тебе равняться — он намного выше, и не тебе судить, что он делает правильно, что нет. Зачем тебе вообще с ним спорить?

Елиуй, видимо, был очень рассеянным пареньком — он почти слово в слово повторил первые скэтчи трёх старцев. И при этом думал, что говорит что-то новое.

— Поэтому, старичок, если тебе есть что сказать по существу — говори сейчас, а если нет — заткнись и слушай, я научу тебя мудрости.

Итак, давайте поступим, как настоящие философские диспутанты. Определимся в понятиях. Нужно знать для начала — что такое «хорошо» и что такое «плохо».

Все покачали головами и застыли в удивлении. Надо же! Парень действительно был умником, возможно, он даже умел читать! Наверняка он сейчас расскажет нечто такое, что им и в голову придти не могло.

Но паренёк не оправдал их ожиданий. Никаких определений он больше не дал. Все определения ограничились вопрошанием: что такое «хорошо»? А дальше всё пошло по старой колее.

— Иов, если ты поступаешь хорошо, то не приносишь богу никакой выгоды. Если же ты поступаешь плохо, то не наносишь ему никакого урона. Иначе говоря, богу ни холодно, ни жарко от того, как ты себя ведёшь.

Судить нас — другое дело. Он делает это потому, что ему так хочется. Он абсолютно беспристрастен. Так что, ты бы лучше поостерёгся, и не говорил лишнего.

Так бы всё и сошло на нет. Но в спор решил вмешаться бог. Он выглянул из-за тучи и заревел басом:

— Кто там вякает не по делу, я не пойму? Иов что ли? Так, мужичок, надевай пояс «на чресла» и сюда — на раздачу. Сейчас я буду тебе вопросы задавать. А ты ответь, если сможешь. Итак, начнём, пожалуй.

Вопрос первый: где ты был, парнище, когда я землю создавал? А? Не слышу! Ты её холил, пестовал, водой поливал? Молчать, я вас спрашиваю!

Вопрос второй: кто море измерил, кто ему путь наружу закрыл? Ты, что ли, горлопан? Ты хоть один раз пробовал расставить звёзды по своим местам, указать солнцу точки зенита, время восхода и захода? Не пробовал? Так на кого ты хвост пружинишь, урод?

Вопрос третий: кто управляет всем зверьём на этом куске камня? Ты сможешь, краснобай ты этакий, вспахать поле на единороге? Ну-ка отвечай, болтун!

Иов струхнул порядком, но вида не подал.

— Я уже всё сказал, больше говорить не буду — вот так.

И топнул ножкой. Но бог не отставал от него:

— У тебя есть такие бицепсы, как у меня? Можешь спеть таким баритоном, как я? Не можешь? Так чего же ты пыжишься? Нашёл, с кем соревноваться.

Иов подумал и ответил:

— Нет, ну я конечно возбухал против тебя. Но теперь я тебя увидел, и осознал свою ошибку — больше не буду. Вот те крест!

Бог удовлетворённо покивал головой и посмотрел на остальных спорщиков:

— Эх вы, заики! Иов вас переплюнул в этом споре. За это я снимаю с него все болячки и возвращаю ему все его привилегии.

Иов выздоровел, женился, завёл детишек, разбогател. Хэппи энд.

Знаете, что меня больше всего поразило в «Книге Иова»?

То, что бог оказался самым тупым среди спорщиков. Ведь это неопровержимый аргумент — объём бицепса и крепость голосовых связок.

«А ещё я в неё ем».

Конец «Книги Иова».

X